И открыла глаза.

* * *

Эдвард потерял счет времени. Дома его измеряли по небу, но здесь, с запертыми ставнями и одинаково серым небом по ту сторону стен, было не понять – день сейчас или ночь. В тишине и сумраке через не пойми какое время, ощущая мир почти на ощупь, младший принц понял, что ему страшно. Он переставал чувствовать себя самого, будто терял собственное тело, будто он сам себе лишь казался. От этого накатывали волны ужаса.

В такие моменты Эдвард раз за разом начинал считать вдохи и выдохи или сосредотачивался на том, чтобы, ощупывая стену, искать выход. В конце концов, под пальцами должны были оказаться двери или ставни. Если только проклятый Моран не превратил свой замок в каменный мешок или лабиринт.

То, что произошло, выглядело бредом. Эдвард почти убедил себя, что кто-то с непонятной целью налил ему в бокал зелье, которое пьют на испытании магии перед поступлением в Дин Эйрин. Там наставник смотрит, что во сне увидит ученик, как отреагирует на опасность, что за зверь придет ему на помощь, подчинится этот зверь или сделает все хуже. Это образ магических сил ученика. Если они вырываются из-под воли юного мага, ему, скорее всего, откажут в обучении, как отказали Фарлею Горманстону – он будет попросту опасен для людей, особенно когда его бесконтрольные способности начнут развиваться и усиливаться.

Значит ли это, что сейчас Эдвард спит и должен пройти испытание, чтобы найти ключ и выйти? Но где же тогда медвежонок, тот самый красно-бурый ловкий и славный зверь, который помогал ему выбраться из лесного пожара во сне-испытании? Которого он потом слепил из глины и носил с собой?

Лучше проверять предположение, чем сходить с ума от бездействия. С этими мыслями Эдвард приказал себе искать ключ, как в испытании. Ключа он ожидаемо не нашел, зато в какой-то момент поцарапал пальцы о задвижку ставен и наконец-то распахнул окно-бойницу.

За окном воздух оставался таким же стоячим и затхлым. Разве что тусклый серый свет все равно ударил по глазам.

Там, где есть свет, есть надежда.

За туманом, окружавшим замок, светилось что-то зеленое. Далеко. Но все же светилось.

* * *

Эпоне страшно хотелось есть. Есть, сидеть, умыться, дышать. Как раз вошедшая домой Беатрис счастливо всплеснула руками, забыв обо всем плохом, кинулась радовать старшую чету Горманстон, торопить кухарку с теплым бульоном – побольше зелени и немного раджастанского шафрана!

Пока она суетилась, Эшлин держала руки названой сестры в своих и слушала обо всем случившемся – внимательно, не перебивая, изредка кивая.

– Ты пойдешь его искать, – это не был вопрос.

Эпона кивнула.

– Я не смогу тебя провести через ферн, ты знаешь. Вот тут жаль, что я лишилась магии ши. Тебе нужно найти другой способ. Попробуй, как в мои времена поступали люди. Свежий хлеб, парное молоко и песня твоего сердца.

– Спасибо. Я сделаю.

– Но не сейчас. Через три дня. Иначе ты даже не доедешь, и тем более тебе не хватит сил кого-то спасти. Обещай мне.

– Обещаю.

– Тогда я вернусь в Дин Эйрин с легким сердцем. Мне больно, что я ничем больше не в силах тебе помочь, но его сможешь спасти только ты. Как только я могла спасти Брендона.

Эпона улыбнулась. Эшлин придавала ей силы и уверенности просто своей любовью и бесконечной верой в нее. Любовь и вера были истинной магией.

Прибежала радостная Беатрис с бульоном, пирожками рыбными и ягодными, горячим яблочным соком с корицей. Ей было так тепло и хорошо, что она совсем забыла рассказать Эпоне и Эшлин об ужасном разговоре с Энией.

* * *

Графиня Мур вынуждена была едва ли не унижаться, прося пропустить ее к Беатрис – служанка позвала герцога, а герцог гостью терпеть не мог и не считал нужным скрывать. Наконец кисло позволил, но заметил, что невестке нужен отдых, так что у графини не больше четверти часа.

Беатрис вышла к ней, удивленная и настороженная. И едва не отпрянула, когда графиня подалась вперед и схватила ее за руки, глядя ласково и умоляюще.

– Беатрис, моя дорогая! Произошло такое ужасное недоразумение! Я хотела объясниться лично!

Беатрис молчала, не отнимая рук и пытаясь понять, что происходит. Больше всего ей хотелось пойти к Эпоне и побыть с ней. Или даже к герцогине – спросить, не болит ли голова, распустить ей волосы, потереть виски, услышать благодарность.

– Послушай меня, девочка. Эния испытывала тебя. Как испытывала всех нас. Она пыталась понять, есть ли среди сестринства та, которая способна даже мимолетно задуматься об убийстве и решиться на него в своем сердце. Ведь мы так и не знаем, что случилось с Алисой. Какой это ужас – подозревать, что виновна одна из нас. Из зависти, ревности, да чего угодно!

Она посмотрела на Беатрис с совершенно искренним испугом и огорчением.

– Сознаю, это было жестоко. И ты так убежала, конечно, я понимаю! Мы не кинулись за тобой, чтобы не испугать еще больше. И, конечно, мы теперь не сомневаемся в тебе ничуть. Это не могла сделать ты. Ты хорошая и честная девочка. Лучшая сестра.

– Не делайте так больше, – попросила Беатрис. – Я очень испугалась, правда. Я никогда не навредила бы никому из сестер. И Эпоне тоже. Тем более ей.

– Не будем, обещаю. Эния извинится на ближайшем собрании сама, при всех, и похвалит твой ответ.

Беатрис немного расслабилась и улыбнулась. Это было приятно. Ее нечасто хвалили.

– Милая, ты рассказала кому-то об этом? – мягко спросила графиня. – Не хотелось бы пристального внимания инквизиции. Понимаешь, они относятся ко мне пристрастно из-за ужасной истории с моим преступным мужем, хотя как я могла знать его истинное лицо…

– Нет, я… я не рассказала.

– Чудесно! Спасибо тебе за это. Конечно, все бы выяснилось, но столько неприятностей из-за ничего… Послушай, мы подумали – из-за всех этих событий мы даже не сделали тех добрых дел, которые всегда хороши на Йоль. Ты ведь помнишь, на север от Темайр через лес есть небольшой дом для сирот и молодых женщин, лишенных крова? Я его патронесса.

– Конечно. Я не была там, но слышала рассказы и хотела съездить.

– Тебя не затруднит передать туда подарки? Сейчас я прикажу принести из моей кареты сундук. Сладости, теплые вещи – ты можешь посмотреть, разумеется. Там же кошель с деньгами. Отвезешь ровно через неделю, там именины сразу трех старших девушек? Боюсь, я не смогу.

Беатрис мало что любила так сильно, как делать подарки. Ее жизнь при