во дворец и выкопать яму в мерзлой земле? А потом носилась по городу на лошади от общего огорчения жизнью? – развернулась к нему Эпона. Сейчас она чувствовала, что от ярости ей больно дышать.

– У людей порой случаются помутнения, но не настолько, – согласился Фаолан Кейн, но едва Эпона успела подумать, что победила хоть немного, продолжил: – Однако всем будет лучше, если вы отправитесь домой, в особняк Горманстон, и побудете там, не покидая его, пока мы не выясним правду.

– Вот и верно, – подхватил Гиллаган. – Дельце непростое, даже тяжеленькое. Мало ли что выяснится? Мы вам и верить хотим, да вдруг вы и не врете, а позабыли что? Головушка-то ваша в лихорадке горела. Может, вы и вправду нехорошее что натворили. Может, злодеи какие с жениха вашего начали, а теперь за вас возьмутся. Убийцу подошлют, артефактик опасненький. Девица вот недавно умерла, помните, Алиса Хей? Так вот, у нее в ручках что-то гнусненькое побывало.

Пока что Эпона ощущала, что единственное «гнусненькое» вокруг – это Астин Гиллаган с его неподражаемо мерзкими манерами. И не сомневалась, что ее просто запирают дома «от греха подальше», раз не смогли узнать ничего путного. Все, что ей теперь предстоит, – это томиться кошмарами в ожидании новостей и по сотому разу рассказывать про мятый куст!

Медвежонка она инквизиторам не отдала, хотя рассказала о нем сразу, как пришла в себя, еще в своем письменном донесении. Искать Эдварда он не помог бы, но напоминал о нем и казался теплым в руке.

– По приказу короля вы сейчас отправитесь домой и будете там находиться под отцовским надзором, – произнес Кейн, явно несколько досадуя, что нельзя начать суд прямо сейчас, уж он бы развернулся с речами.

– Я не могу! Я должна найти его! – не выдержала Эпона. Как они не понимают, что сидеть сложа руки, когда можешь помочь, хуже, чем умирать от болезни?!

– Его ищут. Вся королевская конница, как говорится, вся королевская рать. И лично магистр Эремон. Одна недоученная госпожа инквизитор точно не сможет большего, чем они.

Это был удар, выбивший воздух из легких, хотя Фаолан Кейн к Эпоне и пальцем не прикоснулся. Они все еще не считали ее инквизитором! Они раздали задания всем ее приятелям, но ее сажают в клетку и просят угомониться.

Пока Эпона пыталась найти, что сказать, без непристойных для дочери герцога ругательств, магистр Кейн слегка поклонился и вышел из комнаты, бросив на прощание:

– Прежде чем вас доставят домой, нарисуйте того самого медвежонка со всей возможной точностью. Наверняка он у вас при себе. Это нужно для дела.

Эпона обреченно принялась зарисовывать на пододвинутом к ней листе плотной волокнистой бумаги свинцовым карандашом. Медвежонка она поставила перед собой. Вряд ли отберут силой, раз сами попросили рисунок. Магистр Гиллаган смотрел ей через плечо:

– Неплох рисуночек. Когда закончите, я провожу вас, чтобы вы попали в свою кареточку, а не в очередную историю.

– Я не овечка, магистр, а вы не похожи на пастуха. Скорее уж на лису, – ответила Эпона, которая чувствовала на руках несуществующие оковы и от души терпеть не могла уже каждого, кто с ней разговаривал и ничем не помогал или вообще мешал.

– Так где же вы видели белых лисонек, леди Горманстон? – хохотнул Гиллаган, хотя его подвижное лицо выглядело очень серьезным. Эпоне вдруг стало страшно. Она не могла себе представить, какие мысли бродят в этой голове. И что он думает об убийстве Алисы и пропаже принца на самом деле.

Гиллаган заговорил тише:

– Ваша душенька сейчас кипит от злости, уж я-то знаю. Но вы поймете, хоть и не сейчас. Когда несется боевая колесница, а возничий видит в вас славную цель для стрелы – лучше отойти. Он, столкнувшись с вами, может, и не погибнет. Но вы-то погибнете точно.

– И куда я должна отойти?

– На обочину. Дороги или истории. А уж с обочины можно увидеть, где открывается слабое место.

– Вы о великом магистре Мандевиле, который решил, будто я виновна разом во всех бедах королевства Далриат?

– Я о тьме, которая не хочет уходить этой зимой.

Он снова подошел близко, и Эпона застыла, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что взгляд красных глаз проникает под кожу и видит, как несется по жилам кровь. Магистр чем-то неуловимо напомнил ей Горта Галлахера, как бы ни было смешно их сравнивать.

– Что вы хотите от меня? – прошептала Эпона. Больше всего ей хотелось отшатнуться, но ноги будто приросли к полу.

– Вы же бесстрашны, ученица инквизиции. Когда я был маленьким, отец показывал мне замковые башни и говорил: «Люди ненадежны, лишь камень никогда не предаст. Так будь же тверже камня».

Говоря это, Гиллаган вдруг перестал потирать руки, улыбаться, ласково шептать. Он все еще пристально всматривался в Эпону, будто разглядывая ее внутренности.

– Вы считаете, что это поможет мне против обвинений?

– Это поможет вам сохранить разум там, где другие его теряют. Знаете, зачем нужны девизы? Цепляться за них, когда не осталось ничего. Скажите вслух девиз вашего рода.

– Поднимайся к сиянию вершин, – без выражения ответила Эпона. – Знаете, пока я болела, мне снились сны. Я то пыталась догнать Эдварда, то просто подняться к вершине горы. И падала вниз, в туман.

– Сны в темной половине года опасное дельце и непростое… – Гиллаган мрачно постучал пальцами по столу. – Но иногда это просто сны. Кто бы ни тянулся за вами сквозь врата ферна, помните, госпожа инквизитор, что вы сильнее, чем он думает. А это… возьмите. Вернете, когда сны останутся позади. Или не вернете, ничего страшного.

Магистр протягивал ей амулет. Гладко отполированное, будто морскими водами, дерево и узкая блестящая на свету полоса хрусталя. Руна Иса, ледяная, руна, которая, как ничто другое, подходила беловолосому Гиллагану.

– Если случится так, что теней вокруг будет больше, чем правды, остановитесь. Посмотрите на него. Подумайте. А потом сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите.

* * *

Эпона собиралась. Это оказалось быстро. Теплая пуховая шаль, дорогая, но в темноте неприметная. Штаны под шерстяное темное платье. Амулет Гиллагана на шнурок – а вдруг поможет. Немного денег, много не понадобится. Высокие крепкие сапоги. Сумка. Медвежонка в сумку. Написать записку родителям и Беатрис.

Проскочить через хозяйственные постройки – дело нескольких минут. До этого, ни с кем не столкнувшись, зайти на кухню за хлебом и молоком. Стражники сопроводили ее только до двери, один передал отцу письмо с королевским приказом – и все, дальше ее временной тюрьмой становился сам дом. Отец еще не