в темноту, слыша, как постепенно тают за спиной человеческий голоса, смех, ржание лошадей, сонное хныканье малыша. Звуки жизни. Она шла, не оглядываясь, и скоро эти звуки стихли.

Громада дуба проявилась из темноты – увенчанные снегом ветви придавали дереву сходство с седоглавым крепким старцем в огромной шубе. Спал ли великий дуб трех миров, видел ли он сны?

Эпона опустилась на колени в снег, растерла посильнее руки концом шали, вынула из дорожной сумки подношение. Хлеб царапал руки заиндевевшей коркой, и молоко в горшочке подернулось тонкой пластинкой льда. То и другое Эпона торжественно возложила у самых корней дуба. Теперь надо было петь. Песню ее сердца.

Ничего, как назло, не приходило в голову. Это Эшлин пела как дышала. А Эпона… в голове крутились обрывки однажды слышанного. Про какую-то Эмми или Энни, которая пела королю… любимая песня Энии, ну ее, вспоминать не хотелось. Про девицу, утопившуюся, потому что корабль ее моряка разбился о скалы. Про какую-то леди, которая расчесывала длинные косы у окна, и ее увидел злой ши. Ничто из этого не было песней сердца Эпоны.

Сердце Эпоны было с Эдвардом. Она невольно вспомнила ту, последнюю – нет, нельзя даже думать, что последнюю! – встречу на балу, и как весело он что-то предвкушал и рассказывал ей, как они ехали за омелой… ехали и пели. И она запела вполголоса, хрипло от мороза:

Зачем тебе, Генри, дырявый мешок?

Ой-ей, ой-ей, дырявый мешок?

Подарок невесте несу со всех ног —

Затем мне и нужен мешок.

Она пела простенькую и старую долгую песню, какую пели во времена ее деда, и деда ее деда, пели, работая, пели, проезжая через темный лес, пели, укачивая ребенка, пели, коротая ночь над больным. И ей казалось, что вместе с ней поют сейчас новые и новые голоса. Голоса тех, кто тоже знал, что такое страх, одиночество, потеря, бессилие.

Ветки дуба шевельнулись, роняя снег. Вниз слетел крупный ворон. Прошелся мимо Эпоны, поглядывая на нее обычным птичьим взглядом, оценивающим и высокомерным, боком подскочил к хлебу, клюнул раз и другой. Эпона поняла, что может его рассмотреть – синеватый блеск на черных глянцевых перьях, дорожку следов за вороньим скоком. Она изумленно посмотрела наверх – нет, разумеется, еще не рассвело, и ярких зимних звезд тоже не было видно.

Светился дуб. Теплым, мягким светом, как свеча лучшего воска, как блики солнца на озерной воде на рассвете. Эпона смотрела на это чудо, забыв о морозе. И не могла бы сказать, прозвучал голос на самом деле или в ее голове:

– Сэр… о нет, леди рыцарь. Вы пришли сюда, чтобы спасти возлюбленного, или же друга, или близкого, связанного с вами узами крови?

– Я пришла спасти… возлюбленного, милорд дуб, – ответила Эпона вслух и поняла, что говорит правду. – Позвольте мне войти в междумирье.

– Вы были здесь раньше и помогли мне тогда. Ваша честность и смелость достойны уважения, и ваше желание – веская причина войти. Но помните: возвращения я вам не обещаю.

– Я вернусь с Эдвардом или не вернусь, милорд дуб. Позвольте мне войти.

Свечение стало сильнее, все такое же мягкое. Ветви огромного дерева протянулись к Эпоне, как руки. Она коснулась их, принимая – и все изменилось вокруг нее.

Ворон под деревом с удовольствием клевал то хлеб, то опускал клюв в молоко. Больше рядом с ним никого не было.

Глава четырнадцатая. Опасные дороги

Мир проявлялся медленно.

Вокруг совсем не было снега, словно время откатилось назад, к мертвой бесснежной осени. Песчаная серая дорожка уходила с поляны в перелесок с тощими деревцами, похожими на ольху. Этот перелесок молчал. Ни ветерка, ни птицы, ни древесного скрипа – серое безмолвие. Серые деревья, серый песок и ровное низкое серое небо без облаков, будто мирок этот накрыли железным котлом. И все-таки Эпона чувствовала, что рядом кто-то есть.

Она резко обернулась и вскрикнула от неожиданности. Ей навстречу прямо из желто-серых кустов вышел медвежонок размером с теленка. Бурый, с чуть красноватым оттенком шерсти, какой бывает обожженная глина. В ответ на ее крик он остановился, сел по-собачьи и заревел. И звучало это почему-то ободряюще, а не страшно – он не угрожал, а хотел помочь.

Эпона разглядела знакомое рваное ухо. Глиняная фигурка обрела в междумирье реальный облик, маленький осколок магии Эдварда пришел помочь. Зверь оказался ловким, хоть и двигался, смешно переваливаясь, иноходью. Эпона осторожно коснулась теплой жесткой шерсти, и медвежонок охотно сунул ей под руку косматую башку.

– Мы найдем его, да?

Медвежонок что-то фыркнул согласно, и ее надежда превратилась в уверенность, в ту уверенность, которую приносит твердое решение и окончательно укрепляет поддержка.

Как же она жалела сейчас, что по глупости они с Эдвардом оба боялись будущего вместе. Даже говорить о той предначертанной свадьбе. Сколько же они упустили. А теперь чувство, что оставшиеся полжизни могут пройти без него, разрывало болью грудь.

Медвежонок, отбежав на несколько шагов, обернулся, предлагая идти за ним. Не по тропинке, а в сторону рощицы странной местной ольхи. Эпона решила, что доверяет ему больше, чем зыбкому междумирью. Самая странная дорога может вернее привести к цели, чем та, к которой подталкивает враг.

Медвежонок косолапил впереди довольно шустро, так что Эпона с трудом успевала за ним и отставала все больше. Земля под переплетением трав была топкой, и сапоги вязли в ней на каждом шагу – видно, где-то неподалеку было болото. Но чем дальше они шли, тем суше становилась земля. Еще немного – за высокими плотными зарослями какого-то колючего кустарника мелькало свободное пространство с кочками вялой желтой травы. Дальше на холме виднелась серая каменная стена, над которой едва поднималась пузатая башня замка.

Медвежонок первым увидел эту стену и стал настойчиво пробиваться сквозь кустарник, уже совсем не выбирая дороги. Эпона поспешила за ним. Ветки цепляли юбку и шаль, одна оставила на щеке царапину. Эпона в очередной раз вспомнила, как подтыкает длинную юбку внучка старого Тома, когда вертится по кухне или идет за водой, и сделала так же, заткнув край подола за пояс. Идти сразу стало легче. Медвежонок уже оглядывался на нее с середины холма, торопя.

Пока что – даже странно – ничего страшного не встречалось. Не было того вязкого ужаса, что мучил во снах. Да и тумана тоже не было. Просто поздняя осень, и пустошь с пожухлой