служанками какие-то запасы, готовить любимое суровым мужем померанцевое варенье и вышивать для будущего ребенка Беатрис. В доме поселились тревога и негромкая, порой суетливая забота.

Герцог жестко поговорил наедине с сыном – никто не подслушивал разговор, но почему-то все его знали. В разговоре он объяснил, что, если с Беатрис хоть что-нибудь случится – да хоть упадет во дворе на раскатанной ледяной дорожке, – виноватым будет считаться Фарлей, и выводы герцог сделает сам.

Именно поэтому Фарлей навязался с женой ехать с подарками в приют. Ее мнения, разумеется, никто не спросил. Как не спросил его и дядюшка Том, на все заботы Беатрис о его почтенном возрасте и больном виде буркнувший: «Авось не помру. Кто вас повезет, Робби шалопутный? Еще опрокинет». Вот и все уважение молодой хозяйке.

И вот теперь карета пробиралась по лесу, Беатрис переживала за дядюшку Тома и надвигающуюся зимнюю темень, а Фарлей, завернувшись в плащ с головой, храпел в углу кареты и распространял запах вчерашнего кислого вина, окончательно портя и так не особенно праздничное настроение. Ну что ж такое? Может ли быть еще хуже? Разве что заблудиться, или…

Впереди как будто упало что-то тяжелое, заржала лошадь, карету дернуло. Беатрис бросило на сундук с подарками, она вцепилась в него, карета резко остановилась. Снаружи кто-то был, какие-то люди. Перепуганный голос, каким никогда раньше не говорил дядюшка Том, частил:

– Господа хорошие, господа, вы уж только меня не трогайте, я старик, я слепой почти, сердцем хворый, внучку один ращу, только не убивайте… вот я вам лошадок сам выпрягу, славные лошадки.

Прежде чем Беатрис смогла понять, что вообще происходит, дверца открылась. От сунувшегося внутрь детины на нее пахнуло еще хуже, чем от Фарлея, она отшатнулась, но уже открывалась дверца и с другой стороны.

– Так-так, это что у нас тут? – почти пропел детина. – Отдай-ка, леди, сундучок по-хорошему, по-вежливому. Ишь как вцепилась.

– Тут… подарки. Сироткам. На Йоль, – как-то придушенно пискнула Беатрис. – Только подарки. Я могу отдать свои украшения.

– И их давай, – сообщили из-за спины. – И подарочки. Мы вон с другом тоже сиротки. А потом и на тебя посмотрим, хороша ли богатенькая леди или так себе.

– Так себе… – начал было первый, и с Беатрис что-то случилось. Подарки. Они хотели вот просто так взять и отнять подарки. У детей. У сироток. На Йоль. И еще смеялись.

Сундук в карету по приказу отца втаскивал Фарлей. Сейчас Беатрис попыталась поднять его сама.

– Конечно берите, – сказала она таким сладким голосом, каким говорила на собраниях графиня Мур, и изо всех сил двинула грабителя острым углом сундука, наугад, просто вложив всю скопившуюся злость. Тот заорал, схватился за колено, и одновременно с этим послышалось рычание сбросившего плащ Фарлея:

– Да что вы мне поспать не даете? Это что за рожа?! Беа, на пол!

Тут Беатрис наконец-то испугалась и присела на корточки за сундуком, зажав уши руками. Вокруг топали и кричали, а потом настала тишина.

– Вылезай, – сказал Фарлей. – Подыши, и не смотри тут ни на что. Все уже. Твой-то сбежал на одной ноге, жалко. Лихо ты его.

Беатрис неловко поднялась, попыталась оглянуться, но Фарлей схватил ее за плечи и почти вытолкнул в снег, в подставленные руки дядюшки Тома. За его спиной под деревом лежал третий разбойник, аккуратно связанный кнутом.

– Дядюшка Том, так вы не испугались? – поняла Беатрис. – Вы нарочно?!

– Да что вы, миледи, думаете – я в переделках не бывал? Вы вот что. Нам бы крюка дать, этих завезти, куда следует. Только как бы вам сказать… там один-то не сильно живой, и вам с ним, да еще с этим, в карете ехать невместно.

Беатрис немного замутило. Фарлей усмехнулся:

– А нечего ножом передо мной махать. Беа, вот что, тебя в шубу и рядом с дядюшкой Томом умостишься. Ничего. Завезем тебя в этот самый приют, на обратном пути заберем. Пока подарки раздашь. Поняла меня?

Беатрис кивнула. И вдруг схватила Фарлея за руку:

– Послушай. Мне кажется, я знаю, кто мог их нанять. Меня хотели не ограбить, а убить.

* * *

Эпона замерла, вглядываясь в знакомое лицо с незнакомой улыбкой и каменными жилами на висках и скулах. Голос еще звучал в воздухе. Тот самый голос, но… Не те интонации. Не те слова. Не то. Не то. Не то.

– Это не ты, – выдохнула она. – Кто ты? Где Эдвард? Отвечай, где Эдвард!

Тот, кто стоял перед ней, рассмеялся:

– Я тот, кто лучше него. Я король Моран Пендрагон!

Медвежонок сел рядом с ней, как собака. От ощущения поддержки стало легче. От Морана – жутко и отвратительно.

Эпона не отступила ни на шаг, глядя прямо и зло.

– Говори, где он! Я пришла за ним. Я люблю его.

– Я тебя тоже, хотя не здесь бы это говорить, – произнес знакомый голос. Медвежонок радостно порысил навстречу Эдварду, настоящему Эдварду, который уже подошел к Эпоне, крепко взяв ее за руку. И посмотрел на Морана:

– А теперь – отпусти нас обоих. Теперь мы вместе. И на твой обман моя невеста не поддалась.

– Я знаю ваши сказки, – усмехнулся Моран Пендрагон, возвращаясь в обычный свой облик получеловека, полукамня. – Глупые, человеческие. Там прекрасная дева приходит за любимым в замок мрачного колдуна. А колдун превращает его в птицу или скота и пускает в стадо таких же скотов. Говорит: узнаешь – заберешь.

Он посмотрел на Эдварда и Эпону, словно решал – во что бы такое поинтереснее превратить обоих.

– Я не человек. У меня свои сказки. Но узнала – забирай, это забавно. Я даже дам тебе время. Пока горит одна свеча. Например, эта.

Он лениво придвинул к себе подсвечник, заляпанный салом. Толстая, давно оплывшая свеча загорелась под его прикосновением.

– Пока свеча не догорит, бегите. Когда погаснет – мы с гончими начнем славную зимнюю охоту. Охота на людей – хорошее развлечение для фомора. Мой отец как-то разогнал по лесу целое войско.

– Я не собираюсь тебя развлекать, – начал было Эдвард.

– Не развлекай. Просто беги. Или сядь на пол и останься. О своей участи ты знаешь, а твою подружку я оставлю здесь служанкой на цепи. Раз без тебя ей свет не мил. Будет смешно, если она тебя переживет. Что смотрите? Люди не умеют убивать взглядом. Свеча уже горит. А гончие бегут быстрее вас.

* * *

Приют оказался несколькими жавшимися друг к другу маленькими домиками в глуши. Разновозрастные оборванные дети играли в снежки на улице, катались с кособокой ледяной горки,