опекунах была строгой и скудной, и одной из немногих радостей ее замужества стала возможность щедро одаривать нищих, сирот, стариков в приюте. Это нравилось и герцогине, так что она охотно поощряла такую склонность невестки.

– Я буду очень рада!

– Я тоже. И вот еще, моя дорогая… я посмотрела на вашего старичка кучера – мне кажется, у него нелады с сердцем. Женщина должна быть милосердна и к слугам тоже. Стоит ли ехать с ним так далеко по холоду? Возьми кого-то другого. Я вот сейчас наняла новую служанку, моя Панси всем хороша, но по зиме у нее побаливают и опухают руки, нужна помощь. Мы должны быть внимательными к тем, кто от нас зависит.

Глава тринадцатая. Время идти в туман

Эпона пришла на учебу уже через два дня. Она быстро уставала и порой все еще кашляла, но ее тянуло вернуться к обычной жизни и узнать подробности расследования не в пересказе, а из первых рук. До нее уже долетел слух, что по приказу магистра Эремона все ученики-инквизиторы часами записывают показания всех, вообще всех гостей бала и слуг дворца.

Приятели-соученики, обрадовавшиеся ей, подтвердили – так и есть. Расспрашивать и писать приходилось медленно, въедливо, подробно, стараясь не обращать внимание на высокомерие и возмущение знатных придворных, вынужденных отвечать на вопросы простых учеников инквизитора. Сличал эти показания сам магистр Эремон, ученики только помечали, что показалось им странным или где у собеседника дрожал голос и взгляд убегал куда-то вверх и вбок. Это означало вероятную ложь.

– Но ты ж понимаешь, врать могут много из-за чего, – рассказывал Конайре. – Может, напился и толком не помнит, и боится это сказать. Или какая леди уединилась не с мужем. Или еще что, к делу никак не касающееся.

– Даже Рори разрешили помогать, помнишь Рори? – басил Шон. – Он все просился назад, его ж отчислили. Ну вот позволили – чем нас больше, тем лучше.

– И ты расспрашиваешь и пишешь? – изумилась Эпона, вспомнив отношение Шона к письму.

– Я – нет, – смутился Шон. – Мне помогать как раз Рори и приставили. Пишет больно бойко.

– Хорошо, что ты выздоровела. Тоже сядешь расспрашивать, – радовался Чибис. – Ты внимательная.

Эпона только-только успела обрадоваться – причастность к общему делу сразу успокаивала – как вошедший стражник объявил:

– Госпожа инквизитор. Проследуйте за мной к магистрам. Прямо сейчас.

Она вздрогнула. Это почему-то звучало как задержание.

Потому что и было им?

* * *

Эдвард читал, что пленники в подземелье делали зарубки на стенах, чтобы считать дни. Он задумался, зачем оно надо, если тебе прямо сказали, что заключение пожизненное? В его случае пожизненное, но короткое – на Имболк из ферна выйдет совсем не он.

Принц упрямо замотал головой. Он этого не допустит, а времени не допустить меньше, чем хочется. И как оно идет – непонятно. Как только Эдвард замирал, на него накатывала тоска и вялость, желание вернуться в комнату, где он очнулся, лечь на гнилую перину и закрыть глаза. Видеть сны о том, что было. Не причинять себе бесполезную боль. Это оцепенение уносило время, и его любой ценой надо было стряхивать.

К счастью, он все же оказался не в подземелье, а в довольно большом, хоть и мрачном, замке с целым двором. Никто не запрещал пленнику выйти на улицу, и он вышел. Под ногами оказалась пожухлая осенняя травка, а воздух, как и внутри, был неподвижен. Ни ветерка. Ни скрипа. Ни звука. Эдвард только слышал, как стучит его собственное сердце, как шумит в ушах кровь. От тишины делалось жутко.

В обычном замке здесь проверяли бы снаряжение воины, варили обед стряпухи, носились дети с собаками и курами вперемешку, ржали кони. Здесь же была пустота, едва размеченная грубыми контурами построек. Двор нельзя было разглядеть до конца – наползал серый низкий туман. Как будто кто-то начал рисовать замок и не закончил, небрежно растушевав края рисунка.

Эдвард медленно пошел мимо каменной стены, касаясь ее рукой, к приземистому амбару. Тот был сложен из белых валунов, кое-где выщербленных. Из трещин между ними высовывались сухие метелки травы. Неуютно, но хотя бы относительно светло.

На земле валялось несколько острых каменных осколков. Эдвард поднял один из них. Чем больше его пыталось поглотить ощущение безнадеги, тем больше ему хотелось сделать в этой тюрьме под открытым небом что-то неподобающее. Недостойное его высочества, страдающего всей душой принца, который обречен умереть странной дурацкой смертью в компании кучи мертвых камней и одного живого, самого из всех противного.

Он провел осколком по стене. За камнем остался темно-желтый след. Спустя две минуты на амбаре был изображен Моран Пендрагон, которого можно было узнать по рогам на шлеме. В остальном существо с круглой головой, безумными глазами в разные стороны и тонкими ножками больше напоминало таракана.

И тут камень в испачканной руке напомнил Эдварду о важном. Он же ритуалист. А если есть, чем начертить нужную фигуру, – можно попробовать. Кто же знал, что экзамен придется сдавать так скоро и в таких… удивительных обстоятельствах?

Дело придавало сил. Эдвард вернулся в зал, расчистил от гнилых трав участок, достаточный для того, чтобы начертить фигуру, в центр которой можно встать. Потом распахнул ставни еще двух узких окон, и по полу пролегли полосы серого света.

Моран, к счастью, пока не появлялся. Было трудно сосредоточиться, но Эдвард вспомнил, что в таких сложных случаях надо полагаться на устойчивую равновесную фигуру, например квадрат.

Начертив все, что полагается, Эдвард встал в середину, закрыл глаза и обратился к внутреннему источнику магии. Ответом ему были тишина и пустота. Вместо маленькой искры, которая бы разгоралась перед мысленным взором на уровне солнечного сплетения все ярче, согревая грудь и руки, оставалась глухая темнота. Магия здесь не работала. Не слышала хозяина. Пальцы оставались прохладными.

Это бессилие породило еще одну волну злой безнадеги. Эдвард шумно выдохнул. Он чувствовал себя так, будто пытался на плечах поднять телегу вместе с лошадью. Безнадега и замок прижимали к земле, заставив опуститься на одно колено, словно тяжелая каменная рука на плече.

Ах так?

Эдвард потряс головой, как будто только что окунулся в воду. Вот если бы так можно было вытряхнуть дурные мысли! Он ухмыльнулся стене, сел в середине своего квадрата и хрипло запел:

Куда же, куда же ты, Генри, попал?

Ой-ей, ой-ей, ты, Генри, попал!

Лекарство себе от похмелья искал,

Очнулся один среди скал.