Это благовоние действовало на Фарлея. Он становился почти влюбленным в жену – ненадолго, на часы. В одну из ночей, после того как Беатрис нанесла аромат на свою шею под волосами и запястья, они даже смогли зачать ребенка. Но когда действие благовония кончалось, становилось еще хуже.

Сейчас Беатрис повторяла нараспев за Энией привычные слова о Повелителе, о его освобождении, но почему-то сегодня было никак не оторваться от земли полностью. Аромат отталкивал, от колебаний чувств тошнило, словно она долго плыла в лодке в шторм. Сквозь привычное гудение сестринских голосов она почему-то слышала еще один. Голос Эшлин Бирн. И он звал вернуться домой.

Когда церемония окончилась и Эния приказала отпустить руки друг друга, Беатрис чувствовала пустоту, а не обычное воодушевление. Немного кружилась голова, и очень хотелось домой. Черные свечи погасли, графиня раскрыла ставни, чтобы остатки благовоний вытянуло в морозный вечер. Какое-то время сестры молча жевали черствоватые плюшки, совсем не похожие на обычное обильное застолье у графини. Даже привычный разговор о том, что каждая сделала для уюта в доме, не клеился. Слова падали, как капли падают в лужу, – и наступала зябкая тишина. Беатрис думала, под каким бы предлогом уехать.

– Останься, нам надо поговорить, – сказала Эния, словно почувствовав это ее желание. – Наедине.

Это прозвучало и приказом, и прощанием с остальными. Сестры Мэйвинтер поспешили к выходу. Джина Мур выскользнула из-за стола и скрылась в верхних комнатах. Графиня последовала за родственницей – то ли Беатрис показалось, то ли Эния действительно сделала в ее сторону такой жест, будто служанку отпускала. Даже принцесса, порой бывавшая на собраниях, не позволяла себе такого высокомерия.

Беатрис вдруг подумала, что если не считать близости к принцессе и магических способностей, то Эния не выше, а ниже ее по статусу. Замужество ввело Беатрис в семью герцога, вторую после королевской, но она так и не ощутила себя высокопоставленной дамой. Не смела поднять голову так же высоко, как Эпона. А почему?

Эния заговорила, перебив ее мысли:

– Я присматриваюсь к тебе, младшая сестра. Ты слишком робкая и тихая, чтобы быть женщиной, которая вдохновляет мужчину по-настоящему. Я знала Фарлея близко и хорошо, он был достоин лучшей жены. Но раз тебе так повезло, что рядом оказался наследник герцога, то ты должна втройне стараться окружить его заботой. Благодаря твоей магии домашнего очага он должен стать лучшим из лучших, когда придет его черед занять отцовское место. Надеюсь, ты стараешься.

Беатрис смотрела на разоренный после встречи стол, огрызки плюшек, крошки, капли вина, к которому не притронулась, и ее терзало желание вытереть со стола, скормить огрызки и крошки птицам, а потом ответить. Правду. Что ничего эта Эния о Фарлее не знает. И о том, как почти всегда от него пахнет вином, с утра – вчерашним, и о том, как он оставляет синяки на предплечьях, когда притягивает к себе. Но старшей из сестер нельзя грубить. Тем, кто нарушает правила женской природы, Повелитель не даст магических сил, когда придет в мир.

Слушая вполуха дифирамбы Фарлею и идеальным женщинам, Беатрис задумалась вдруг: а зачем ей магия? Из того, что она видела, давно стало ясно: маги не могут взять и сделать всех счастливыми. Даже близких. Даже себя самих. А учить кухарок новым блюдам, плести кружева, вышивать скатерти и варить согревающие отвары Беатрис умеет и сейчас. Она снова вспомнила жену ректора Дин Эйрин. Многие говорили, что магии в ней нет ни капли, но почему именно о ней, а не о покойной Алисе или Энии хотелось сказать «волшебная»? Или женская магия – это совсем не то, чем они здесь…

И тут она расслышала в ровной речи Энии слова, от которых сердце замерло от ужаса:

– Ты меня слышишь, младшая сестра? Эпона Горманстон нарушает гармонию нашего мира. Она отказалась от женственности и занялась мужским делом. Говорят, она даже носит мужскую одежду! Она убивает женственность во всем, чего касается ее взгляд. Не удивлюсь, если она окажется перерождением той королевы-предательницы, с которой начались горести женщин, тянувшихся к магии и лишенных ее. Все в ней противится нашему плану. А сейчас, едва придя в себя, она будет сеять разрушения, своей необузданной страстью ломать устои.

Беатрис подняла взгляд от стола. Она редко смотрела людям в глаза, очень редко, но сейчас сделала это. Эния выглядела царственно, ее приподнятый подбородок и блестящие глаза ясно показывали, кто видит себя королевой. Кто желает первым припасть к источнику магии. А если так случится, не захлебнется ли она, пытаясь выпить все до дна, чтобы другим ни капли не осталось?

– Я… не понимаю вас, старшая сестра.

– Конечно. Ты все еще медленно думаешь. Я объясню. Ты, Беатрис, какой бы ни была, но все же росток истинной женственности в печальной обители Горманстонов. Именно ты можешь помочь нам избавиться от опасности. От той, что погубила себя, а скоро погубит всех женщин, похоронит нашу мечту о магии для каждой сестры. Я дам тебе редкое магрибское зелье, которое погружает в вечный сон, мягко и без боли, его никто не сможет определить. Ты пригрела эту змею, выходила ее, значит, она не будет пытаться тебя ужалить, когда вечером ты принесешь ей вина со специями и маленькой добавкой. Она просто не проснется утром. И мы все вздохнем с облегчением.

– Вы… говорите, что Эпону надо убить? – не может быть, металось в голове у Беатрис. Это она, глупая, несуразная, сидит перед уверенной в себе красавицей и слышит странное.

– Если ты раздавишь змею, что забралась в детскую, разве это убийство?

– Нет, – тихо сказала Беатрис, не опуская взгляда.

– Верно. Ты умнее, чем кажешься. Тогда возьми. – Эния протягивала ей синюю склянку, изящную, как многие магрибские вещицы.

– Нет, – повторила Беатрис громче.

– Я слышала уже, бери. – Эния нетерпеливо встряхнула пузырек в пальцах, и по жидкости внутри побежали снизу вверх пузырьки.

– Женщины друг другу сестры. Вы сами говорили. Должны помогать. Если мы будем убивать друг друга… мне не нужна такая магия! – Беатрис вскочила. – Это нечестно! Нечестно!

Кажется, Эния кричала что-то ей вслед. Но она уже бежала прочь. Чтобы не увидеть лицо Энии. Не подчиниться ей только по привычке подчиняться. Не испугаться ее гнева. Спотыкаясь, она бежала без плаща до самой кареты, где дядюшка Том молча открыл перед ней дверцу.

– Забрать ваши вещи, миледи? Вы вон в одном платье. Не хватало еще и вашей болезни.

– Нет, нет… – замотала головой Беатрис, – домой, пожалуйста,