поважнее – и она побежала за медом, служанки должны были знать, есть ли в доме лесной.

Когда Беатрис вернулась радостная и с глиняным, терпко пахнущим горшочком в руках, Эшлин закрыла окно, успела раздеть больную и бережно смазывала ее бледно-зеленой мазью. Беатрис чувствовала, как от этой мази веет не просто мятой, но прохладным ветром, который вобрал в себя речную свежесть, аромат луговых цветов и легкую горечь древесной коры. Сгибы ног и рук Эпоны, грудь, живот, виски – все постепенно покрывалось легким слоем этого прозрачно-зеленоватого зелья. Может быть, дело было в большой масляной лампе, что стояла совсем рядом с кроватью и давала яркий огонь, но Беатрис показалось, что теперь кожа Эпоны немного светится.

Эшлин оставила ее раздетой, чтобы ничто не мешало уходить жару, а ткань не впитывала мазь раньше времени. Потом села на край перины и, едва касаясь пальцами руки больной, запела. О солнце, которое поднимается над землей даже за тучами, о любви, что согревает сердце в самые страшные времена, о цветах, растущих сквозь камни, разрушая гранит, о возвращении после долгой дороги туда, где ждут. Беатрис казалось, что этот сильный, неожиданно низкий для женщины голос гудит где-то внутри, в ритме сердца, ее сердца. Это не просто песня, а нить, за которой хочется тянуться. И подхватить бы ее, даже просто ведя мелодию без слов… но звуки застревают в горле, стиснутом слезами.

Если жизнь так хороша, почему же Беатрис кажется, будто она никогда не жила? Или даже не пробовала… жить?

Песня закончилась, но еще, казалось, висела в воздухе, когда Эшлин сказала:

– Все будет хорошо.

– С Эпоной? – робко спросила Беатрис.

– С ней, думаю, да. Она очень далеко, но она сильная и знает, что должна вернуться. Но я говорила о тебе. С тобой все будет хорошо. И с твоим сыном, который родится в свой срок.

Беатрис поняла вдруг, что плачет.

* * *

Эпона не слышала песни. Не чувствовала мягких прикосновений и холодка мятной мази. Туман кончился, выбросив ее на камни, и она снова шла. Не шла – бежала вдоль замковой стены с выщербленными серыми камнями. Стена, изгибаясь, уходила далеко вперед. Где-то там, впереди, шла такая знакомая фигура в праздничном колете королевских цветов. Эпона пыталась звать Эдварда, но голоса не было. Она бежала, но юбки становились все тяжелее, спутывали ноги, как болотные травы. А он шел быстро, тенью птицы скользил вперед, как не могут ходить люди. Эпона знала, что впереди него мертвая темная пустота, она уже близко, и если он окажется в этой пустоте, то уже никогда не вернется.

Стена казалась бесконечной, а мутно-серое небо над ней опускалось все ниже, становясь непроглядным туманом. Снова туман. Ноги уходили по щиколотку в мокрую землю, нет, не землю, она уже пыталась бежать по болоту.

«Ты думаешь, болотное чудовище тебе поможет, глупая, глупая! – зазвенел ненавистный голосок. – Оно сожрет тебя, сожрет, сожрет! И никто не узнает, и никто не вспомнит!»

Эдвард исчез. И стена исчезла. Эпона не понимала, куда теперь идти, ее ноги тонули в грязи, юбки тянули вниз. Сесть. Лечь. Закрыть глаза. Она так устала.

Эпона сжала кулаки:

– Я не боюсь чудовищ с болот! – крикнула она. – Я инквизитор! И я иду, чтобы не дать совершиться преступлению!

* * *

Принцесса отпустила фрейлин и осталась одна. Кресло стояло рядом с камином, потрескивали дрова, тепло приятно окутывало ноги. Эту комнату называли белой гостиной, хотя была она скорее бело-розовой. Здесь во время бала собирались уставшие и раскрасневшиеся приближенные фрейлины принцессы, обсуждали кавалеров, поправляли чулки, вертелись перед широким зеркалом в золотой раме, гадали, кто их сегодня пригласит. Порой это было весьма азартное гадание, в котором проигравшая оставалась должна желание победившей.

В последние годы, правда, принцесса просила ее оставить здесь одну. Когда заканчивалась официальная часть бала, она шла в гостиную и слышала лишь отзвуки музыки и голосов. Иногда с ней шла Эния, развлекала легкой болтовней, помогала распустить волосы, но и этого принцесса хотела нечасто.

Ей было тяжело держать лицо. Маргарет боялась, что любой, посягнувший на ее одиночество, вместе с ним вырвет ей сердце. Слишком глубоко в него проросла эта ядовитая трава, слишком сильно сдавила его корнями. Очередная вышивка, где листья плюща сплетались в привычный узор-оберег, которым в деревнях обрамляли подолы и рукава платьев. Очередной вечер в кругу мыслей. Приходили незваными лишь кошки старшего брата Эдмунда, лежали, смотрели на принцессу так, словно знали о ней все.

Но она сама не знала о себе и своих чувствах всего.

Маргарет думала об Эдварде. Что бы ни говорила Эния, принцесса слишком хорошо знала своего брата, чтобы верить, будто он спокойно встретится с королем Мораном. Она доверяла женскому тайному обществу, но так и не поняла, почему Эдварду нельзя было сказать все. Да если бы он знал, что помогает найти ключ от женской магии, да еще и спасает короля, которого предала жена и враги несправедливо заточили во тьме междумирья, – он бы сам побежал туда, не дослушав даже.

Разумеется, Маргарет была уверена, что они поступили правильно.

Разумеется, больше всего она боялась вопроса: «А если нет?»

Сегодня ее ждала еще одна встреча, которой принцесса скорее страшилась. Это было в высшей степени непристойно, но она осмелилась солгать отцу, чего не делала никогда.

Стэнли Рэндалл после исчезновения Эдварда, подчиняясь приказу королевской инквизиции, остался в столице. Он был ценным свидетелем и должен был дождаться приезда срочно вызванного магистра Эремона. Отец не верил, что кто-то, кроме его старинного друга, сможет быстро докопаться до правды. Это тоже беспокоило принцессу: вдруг магистр Эремон догадается обо всем раньше, чем Эдвард успеет спасти короля Морана и привести вместе с ним Горта?

Маргарет сказала отцу, что ей нужно поговорить с университетским ритуалистом о своем беспокойстве, тревожности, болезненных кошмарах. Ведь целитель Роу справляется с этим не очень хорошо. А талантливый ученик ректора Бирна, который еще и наполовину ши, а значит, очень одарен магически, наверняка сможет разобраться в ее тоске! Король счел, что это разумно.

Он не знал, что принцесса хочет от встречи с Рэндаллом совсем другого. От мысли, что именно она решила сказать Рэндаллу, замирало сердце. Но этот страх был приятнее поселившейся внутри болотистой пустоты.

Когда слуга объявил, что прибыл помощник ректора Дин Эйрин, Стэнли Рэндалл, Маргарет вздрогнула. Она успела задремать, глядя на пламя, придумывая, что сказать тому, кто на балу так случайно разбередил ее рану.

– Ваше Высочество! – поприветствовал ее гость. Когда он