Я оглядываю площадь. Бабушка стоит вдалеке рядом с дядей Мишей. Он наклоняется к ней, что-то говорит, и бабушка вдруг смеётся — легко, звонко, почти как молодая девушка. Потом шлёпает его по плечу, наверное, за какую-нибудь неприличную шутку. Дядя Миша краснеет от удовольствия и тоже заливается смехом.

— Ты охранником работаешь? — спрашивает Артём, подходя ко мне сбоку.

Я вздрагиваю, но не поворачиваюсь к нему.

— С чего ты взял?

— Стоишь вдалеке, наблюдаешь за всеми. Точно охрана.

Он улыбается, и я бью его по плечу почти так же, как бабушка только что ударила дядю Мишу. В ответ Артём, как всегда, наклоняется и целует меня в щёку, а потом поправляет прядь волос, которая опять выбилась из-под шапки.

У стола с блинами снова слышится Никин смех, Костя держит для неё стакан с чаем. Марк спорит с каким-то мальчишкой, кто выше прыгнет через маленький костёр, пока взрослые не видят. Лариса фотографирует Марьяну с блином в каждой руке.

Чуть дальше, у другого стола, стоят Петровна с Юлианой. Рядом с ними Рая — она улыбается уже совсем без той тени, которую я видела в её доме. В руках у Петровны узелок — кажется, с пирогами. Она держится неловко, не зная, куда себя деть среди людей, которые ещё недавно обходили её стороной. Юлиана говорит ей что-то тихо, та кивает, потом вдруг замечает меня.

Наши взгляды встречаются.

Я жду привычного холода, недовольства. Но Петровна только сжимает губы, неуверенно кивает и отворачивается к столу, где тётя Лида как раз раскладывает блины.

— Видела? — шепчет Дара.

— Видела.

— Весна.

Я усмехаюсь.

У чучела начинают собираться люди. Кто-то кричит, что пора, кто-то зовёт детей отойти подальше. Бабушка машет мне рукой, и мы с Артёмом подходим ближе.

Соломенная Масленица возвышается над нами — смешная, яркая, обречённая. Ленты на её рукавах трепещут от ветра, лицо с нарисованными румяными щеками смотрит куда-то поверх толпы.

— Прощай, зима! — кричит кто-то из детей.

— Прощай! — подхватывают остальные.

Зажжённую спичку бросает дядя Миша. Огонь сперва осторожно лижет солому у подола, потом разгорается быстрее. Пламя бежит вверх по сухим стеблям, съедает ленты, подбирается к рукавам. Толпа шумит, дети визжат от восторга, взрослые улыбаются, прикрывая лица от жара.

Я стою и смотрю, как горит зима. Не страшно и не больно. Просто что-то старое уходит, уступая место новому. В огне трещит солома, в небо летят искры, а вместе с ними будто поднимается всё, что больше не нужно держать при себе: страх, обида, чужая злость, прошлые ошибки, недосказанные слова.

Когда чучело начинает оседать, ветер подхватывает тонкий серый пепел и несёт его по снегу. Часть падает у наших ног, часть кружится над площадью, часть улетает к огородам и полям за домами.

— Семена, — тихо говорит Дара.

Я киваю.

Пепел на снегу выглядит почти незаметно, но он есть. Разлетелся, лёг в землю, замер в ожидании тепла.

Артём переплетает наши пальцы и ничего не спрашивает — ему и так всё ясно. А я чувствую, как тепло его ладони растекается по руке, согревая даже сквозь варежки.

Вечером, уже дома, я достаю из сумки тёмно-зелёный дневник. Провожу пальцем по маленькому красному маку на обложке и долго не решаюсь открыть первую страницу. Но открыв, ощущаю плотную, чуть шершавую бумагу. Совсем новая. Такая, на которой страшно ошибиться первой строчкой.

— Ну? — Дара сидит на подоконнике и болтает ногой. — Что напишешь?

— Не знаю.

— Пиши правду. С неё всегда проще.

Я беру ручку.

За окном уже темнеет, бабушка напевает что-то на кухне, мама наверняка скоро напишет и спросит, как прошёл праздник, Ника уже прислала пять сообщений про Костю, а Артём — одно короткое: «Ты сегодня была очень красивая».

Я смотрю на чистую страницу.

И пишу.

«Иногда кажется, что жизнь должна меняться громко…»

Слова идут сами. Не идеально, не сразу красиво, но мои.

Когда запись заканчивается, я ещё несколько секунд смотрю на страницу. Потом ниже, почти в самом углу, вывожу подпись.

Александра.

И под ней, неожиданно для самой себя:

Алексей + Анна + Дара

Конец.