становится серьёзней, но ненадолго — её глаза снова загораются.

— А тот случай в кино до сих пор все обсуждают.

— Ещё бы, — вздыхаю я. — Половина деревни решила, что я сошла с ума прямо на семейном фильме.

— Не половина. Вся.

— Спасибо, Ник. Очень поддержала.

— Зато как красиво было! — она всплёскивает руками. — Ты идёшь к Петровне, весь зал замирает. Юля белая, Петровна с лицом «сейчас кого-то прокляну», а потом вы выходите, и за вами высыпают все. Вообще все! Даже те, кто делал вид, что им фильм интересен.

Я прикрываю лицо рукой.

— Это же событие века! Все ждали разборок. Прямо видно было: сейчас Петровна начнёт кричать, ты начнёшь ведьмовать, Юля, может, в обморок упадёт… А потом, — Ника делает паузу для драматичности, — потом Петровна плачет. Плачет, Саш! Кивает тебе, слушает, рот рукой закрывает. А люди вокруг стоят и не понимают, что происходит.

Я невольно смеюсь. Перед глазами всплывает тот день: мороз, Елисей у дерева, Катерина Петровна, которая сначала не верит ни одному моему слову, потом слышит имя Захара и вдруг словно становится меньше, тише, старше.

Елисей говорил долго. Я повторяла. Про брата, с которым они поссорились из-за имущества, про обиду, которая пережила обоих, про дом, землю, деньги, вещи — всё, что когда-то казалось важнее крови. Про то, как злость передалась дальше, осела в семье, выросла в зависть, в подозрительность, в привычку кусать первыми.

Петровна сначала держалась. Потом дрогнула. А Юлиана вцепилась мне в плечо, когда поняла, что речь не только о мёртвых братьях. О них тоже. Я видела надежду в её глазах, видела, о ком она думала. О Максиме, своём брате.

— И что потом? — спрашиваю я, хотя кое-что уже слышала от бабушки.

Ника сияет так, будто принесла главные новости мира.

— А когда ты уехала, соседи начали к Петровне ходить. По очереди. Представляешь? Сначала тётя Галя принесла пирог — типа просто так. Потом Лариса — банку огурцов. Потом кто-то ещё с крупой, с вареньем, с какими-то тряпками для дома. Все, конечно, говорили, что помочь хотят, а на самом деле расспрашивали, что ты ей сказала.

— Ну конечно.

— А Петровна рассказывала! Про дедушку своего, про его брата, Елисея. Про то имущество, которое они не поделили. Говорит, что Елисей её деда простил, и её попросил зла не держать ни на кого. Сама Петровна, это говорила, представляешь? Кто бы мог подумать!

Ника цокает языком, сама не веря тому, что говорит.

— И теперь она ходит на кладбище. Люди видели. К могилам своих ушедших родственников.

Я смотрю в сторону пустыря, где дети уже бегают вокруг чучела и спорят, кто будет стоять ближе, когда его подожгут.

— Хорошо, — тихо говорю я.

— Хорошо? Саш, это не просто хорошо. Это чудо. Ещё немного, и Петровна начнёт здороваться первой. А глядишь, и вместо дохлых крыс будет пироги с капустой приносить соседям.

— Вот тогда точно весна пришла.

Ника смеётся, потом вдруг наклоняет голову и внимательно меня разглядывает.

— А как твоя мама? Приняла твоё решение о поступлении на психолога?

Я выдыхаю. Вопрос почему-то заставляет меня улыбнуться.

— Приняла. Правда, удивилась. Сказала, что не ожидала такого решения, но я всё объяснила, и она не возражала.

— Я же говорила! — Ника победно вскидывает палец.

— Спасибо за идею, Ник.

— Всегда пожалуйста. Будешь потом всех нас лечить.

— Начну с тебя.

— У меня есть свой личный, помнишь?

— Знаю. Но у меня есть помощник, от которого ты не откажешься.

Она прыскает со смеху, а потом вдруг хлопает себя по карманам, как человек, который только что вспомнил о чём-то жизненно важном.

— Ой! Подожди. Я же… Я тебе кое-что принесла.

— Мне?

— Нет, Лешему. Конечно тебе.

Ника расстёгивает сумку и начинает в ней копаться. Достаёт перчатку, фантик, какой-то билетик, маленькую расчёску, потом наконец вытаскивает тёмно-зелёный дневник. Я сразу перестаю улыбаться.

Обложка матовая, глубокого зелёного цвета, как трава в тени. В самом центре — маленький красный мак. Простой, почти незаметный, но у меня внутри что-то сжимается так резко, что я забываю вдохнуть. Точно такие маки растут на поляне, где когда-то стоял дом Анны.

— Я увидела его в магазине, когда к маме в город ездила, — говорит Ника уже тише. — И сразу подумала о тебе. Не знаю почему. Просто… он твой какой-то.

Я осторожно беру дневник. Провожу пальцами по обложке, по крошечному маку.

— Ник…

Голос предательски садится.

— Да брось ты! — Ника отмахивается, но сама смущается. — Просто дневник. Будешь записывать свои ведьминские секреты. А то у всех были тетради, дневники, записи, а ты что, хуже?

Я прижимаю дневник к груди.

— Спасибо.

— Ну всё, хватит, а то я сейчас тоже расчувствуюсь, и Костя подумает, что я слабая.

— Он и так знает.

— Эй!

Где-то у столов раздаётся громкий возглас, потом смех. Кто-то, кажется, уронил блин прямо в снег и теперь доказывает, что «сверху-то чисто». Мы обе поворачиваемся на шум. Дети визжат, взрослые спорят, дядя Миша уже достал гармонь.

А когда я снова смотрю на Нику, улыбка сама расползается по лицу. Потому что рядом со мной стоит ещё одна Ника — такая же: светлые волосы, тот же пуховик, тот же прищур, та же улыбка. Только эта Ника крутит локон пальцем и с любопытством рассматривает настоящую, как отражение, которое решило выйти из зеркала и оценить оригинал.

Настоящая Ника замирает, потом отшатывается на шаг.

— Кого Лешего…

— Да, — подтверждаю я её догадку. — Она теперь и такое может.

Дара в образе Ники звонко смеётся — точно как Ника, даже руку к губам прикладывает так же.

— Ты… ты… — Ника тычет в неё пальцем и не может подобрать слово.

— Великолепна? Неотразима? Лучшее, что случалось с этой деревней?

Дара смеётся ещё раз, но вдруг замечает, что к нам возвращается Костя, и исчезает так быстро, что в воздухе остаётся только ощущение чужой шалости.

Костя подходит и настораживается, увидев Никино лицо.

— Ты чего? Привидение, что ли, увидела? — смеётся он.

— Ага, — Ника не сводит глаз с места, где только что стоял её двойник. — Вроде того.

Я снова слышу смех Дары, но теперь уже настоящий — прямо у себя в голове.

Костя берёт Нику за руку.

— Пойдём, я тебе покажу кое-что. Там блины с шоколадом дают, пока все не разобрали.

— С шоколадом? — Ника оживает, но всё равно ещё раз поворачивается ко мне. Глаза у неё огромные, как блюдца, и улыбка совершенно глупая.

Я машу ей рукой. Когда Костя уводит свою подружку к столам, я тихо спрашиваю:

— Веселишься?

— А