тёплого мерцающего воздуха у её морды, замирает, потом убирает руку и вопросительно смотрит на Дару.

— Новая ведьма в деревне — новая сила, — объясняет Дара. — Грива это признаёт.

— То есть… меня? Грива признаёт меня?

— Ну конечно. Ты же ведьма. — Дара произносит это с таким видом, с каким объясняют совсем очевидные вещи, а Юля смотрит на неё растерянно, как ребёнок, который только что услышал правду о себе, но ещё не знает, что с ней делать.

Кого-то мне это напоминает.

И вдруг я думаю: может, Юля всё это время искала именно признания. Ей так хотелось доказать всем и самой себе, что она не такая, как мать, отец и брат. За ними тянулись тени, питались их злобой и завистью, а уважение деревни исчезало вместе с каждым новым слухом. Юля могла задирать нос и говорить колкости, но, наверное, больше всего боялась оказаться такой же.

А теперь Грива не отворачивается от неё. Признаёт.

Юля — ведьма. За ней всегда стояла Сила Ветра, которая защищала её даже тогда, когда она сама этого не понимала.

Она всё ещё держит руку в воздухе. Боится убрать, но и снова погладить не решается. И впервые я вижу в ней не врага, а растерянную девочку, которая наконец получила доказательство: она не обязана повторять чужую судьбу.

— А куда она потом? Грива? — спрашивает Юля у Дары, когда мы направляемся обратно в деревню, попрощавшись с лошадью. — Она где-то… живёт?

Дара цокает языком — с видом учительницы, которой задали глупый вопрос. Но ей это, конечно, нравится.

— Грива — дух. Она может быть и везде, и нигде. Может прийти к тому, кто в ней нуждается, и всегда знает, где опасность, а где знакомые души. Для нас она является в виде лошади, потому что такой мы с Анной… то есть с Сашей, знаем её.

— Но ты тоже дух? Ты тоже и везде, и нигде?

Дара оглядывает Юлю с головы до ног. Я едва сдерживаю смех.

— Я другой дух, Юленька. Я к кукле привязана.

— Ладно, можешь и так меня звать, — вздыхает Юля, потирая переносицу.

— А что, тебя как-то по-другому зовут? — интересуется Дара.

— Юлиана. Меня зовут Юлиана.

— О, красиво. Юлиаааана, — она специально растягивает гласные. — А тебя правда кто-то так зовёт?

— В деревне — нет, — отвечает Юлиана, склонив голову.

Молчание затягивается. Каждая думает о своём, и я всё-таки решаюсь спросить:

— А как ты поняла, что Стрибог — твой покровитель?

Юлиана поднимает на меня глаза всего на секунду.

— Я и не поняла. Твоя бабушка сказала. Я просто ходила на поляну в конце Вольной. Там ветер сильнее всего, и он мне голову очищал. Я не знала, что это Стрибог помогал.

— Это та поляна, где летом жёлтые лилии растут?

— Она. А ты как поняла? Что ты со Сварогом?

Я вспоминаю прошлое лето. Гриву. Тёмную Дару. Первые странности в школе. Всё складывалось постепенно — кусочек за кусочком.

— Просто ощущала всякое, — отвечаю я. — Но по-настоящему мне это показала Дара.

— Дара тоже служит Сварогу? — в голосе Юлианы звучит удивление.

— Моя хозяйка, Анна, служила ему, когда была жива, — отвечает Дара.

Юлиана хмурится, но кивает. Показывает, что поняла, хотя я не уверена, что такое вообще можно понять сразу.

Когда мы подходим к знакомому срубу, Юлиана сворачивает к узкой, расчищенной тропе. Её мать, конечно, тут же выглядывает в окно и отдёргивает шторку, точно всё это время ждала.

— Эм… увидимся, — говорит Юлиана, обернувшись у калитки.

— Увидимся, — отвечаем мы с Дарой хором и идём дальше по пустой Кузнечной.

Кажется, все уже разошлись по домам. На улице стоит тихое, умиротворяющее безмолвие.

— Думаешь, больше не будет никаких игр с её стороны? — спрашиваю у Дары, запрокинув голову к звёздам.

— В целом она добрая девочка. Пожила бы ты в такой семье с нечистью пару лет — тоже натворила бы делов. А после встречи с Гривой кто угодно будет думать о ней, а не о земных глупостях.

— Ха-ха, точно.

Я вспоминаю, как Грива летом вывела меня ночью из леса. Тогда я даже про искалеченные ступни почти забыла.

Когда мы заходим во двор бабушкиного дома, на меня сразу накатывает гнетущая тишина.

Пусто.

Раньше я даже не понимала, насколько дедушкино присутствие за забором наполняло это место. Дом будто стоял под защитным куполом. А теперь купол исчез.

Стоит войти внутрь, и я всем телом ощущаю: нужно было поторопиться. Ещё не успев увидеть бабушку, я уже понимаю — она в печали.

— Бабуль? — тихонько зову я, входя на кухню.

Бабушка сидит за столом и вытирает слёзы платочком, уже заметно промокшим. Она пытается улыбнуться привычно, но глаза остаются грустными и влажными.

Дара садится напротив неё. Я молча ставлю чайник на плиту, потом разливаю чай по чашкам. Одну ставлю перед Дарой. Она хоть и не пьёт, но мне кажется, чашка ей не помешает. Так она тоже становится частью этого разговора. Частью семьи.

— Спасибо, Шурочка, — бабушка пододвигает к себе горячий чай и кладёт ложку сахара.

Я вместо сахара беру песочное печенье, посыпанное сахарной пудрой.

— Не слишком ценный дар, бабушка? — спрашиваю я.

Мне всё ещё кажется, что богам можно было отдать какую-нибудь безделушку. Что-то важное, но не настолько.

— Ценный, Шурочка. Настолько ценный, что сработал бы и без вас с Юлей.

Она кивает собственным словам и тяжело вздыхает.

— Но если бы не сегодня, то в другой день. Дедушка твой давно об этом думал. Особенно когда узнал, что ты такая же сильная, как я. Вот и решил, что время пришло. Что с тобой я не пропаду.

У меня снова встаёт ком в горле. Даже чай не получается проглотить. К печенью я теперь тоже не притрагиваюсь.

И мы молчим. Каждая о своём. Но вдруг Дара тихо-тихо начинает напевать под нос незнакомый мне мотив:

— Ты уходишь за реку, за дальний лес,

Где кончаются тропы и встают с небес…

Она раскачивается в такт собственному пению. Голос у неё удивительно мелодичный — тягучий, мягкий, совсем не похожий на обычную насмешливую Дару. Бабушка подхватывает, и я рада, что не знаю слов, иначе обязательно испортила бы их своим неумелым голосом.

— А мы здесь останемся — помнить, ждать.

Как трава под снегом — весну встречать.

Как зерно в земле — к теплу пробиваться,

Как по капле росы — по тебе собираться.

За столом снова воцаряется тишина. Только тикают часы да ветер воет за окном. Никто не хочет нарушать это молчание. Бабушка встаёт, собирает пустые чашки