твоим словам я должен был придумать способ увидеть Сашино родимое пятно.

— Ах! — выдыхает Ника. — А ведь мы и увидели тогда! Перед тем как пойти за Дарой в лес!

— Видели, но это не доказательство их связи, — возражает Артём.

— Ещё какое доказательство! — вспыхивает Дара. — У моей мамы было такое же!

Она произносит это слишком звонко. Слишком резко. И сама сразу понимает. Артём опускает глаза в кружку. Ника вертит головой, пытаясь сообразить, что сказать и кто теперь должен заговорить. Дара поджимает губы — видимо, уже жалеет о своих словах.

— Анна не просто бывшая хозяйка Дары, — тихо объясняю я, скорее для Ники. — Она её мама.

Артём, судя по всему, знал об этом ещё со дня Ивана Купалы. Знал о связи наших душ всё это время. И поэтому согласился помочь Даре. Той Даре, которая неизвестно что наговорила ему, чтобы привести сначала его к дому Катерины Петровны и Матвея, а потом и меня. Чтобы свершить свой суд с помощью силы Сварога.

А может, сам Сварог привёл Дару на этот путь. Кто знает.

— Подождите, я не понимаю, — Ника смотрит на меня, потом на Дару и Артёма. — Каким образом ваши души связаны?

— Прошлыми жизнями.

Произносить это оказывается куда легче, чем я думала. Я даже сама удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос.

Ника молчит, Дара тоже. А я почему-то сразу нахожу глазами Артёма.

Он сидит напротив и смотрит на меня без улыбки. Без насмешки. Совсем недавно он говорил о прошлых жизнях так легко, почти играючи: «или вроде того». А теперь мы оба понимаем, что это может быть вовсе не красивая сказка и не случайная фраза. Может, мы правда уже знали друг друга. Когда-то. В другой жизни.

Разговор обрывается сам собой, потому что все слышат, как в сенях скрипит половица, а потом раздаются шаги — бабушкины я узнаю сразу, но рядом с ними слышатся ещё одни, более тяжёлые. Дара выпрямляется на подоконнике, Артём ставит кружку на стол, а Ника так и остаётся с приоткрытым ртом, не успев задать следующий вопрос. Дверь открывается, впуская морозный воздух, и мы переглядываемся.

Пора.

Глава 23. Колядки

— Шурочка, познакомься, это тётя Лида, — бабушка с порога указывает на женщину, которую я уже видела на «Ёлке».

— Здравствуйте, — отзываюсь я, встав со стула.

Замечаю, что Ника при виде тёти Лиды выпрямляет спину и слегка улыбается. Старается понравиться?

— А откуда так костром тянет, Шурочка? — у бабушки в голосе проскакивают ворчливые нотки.

Она принюхивается, и я тут же напрягаюсь.

— Ой, это, наверное, от моей куртки, я…

— Ты с нечистью водилась?

У бабушки округляются глаза, а я не знаю, что ответить. Вид у неё строгий. Никогда её такой не видела.

Тётя Лида неловко переступает с ноги на ногу и тихонько произносит:

— Не ругай. Пусть в бане омоется.

— Покажи-ка руки, — командует бабушка.

Все затихают. Я несмело протягиваю ладони.

— Тёмные, — отчеканивает бабушка. — Живо в баню. И куклу возьми с собой. Это не шутки, Александра.

— Нам с Артёмом уже пора на колядки, — тихо, но уверенно произносит Ника и, схватив Артёма за плечо, тащит его к выходу.

Бабушка с тётей Лидой отходят, чтобы уступить им проход. Я тоже хватаю куртку и куклу со стола, накидываю первую на плечи и выбегаю на улицу вместе с друзьями.

— Чего это она такая нервная? — шёпотом спрашивает Ника. — Никогда её такой не видела.

— Может, просто волнуется перед обрядом, — отвечаю я и сама пытаюсь себя в этом убедить, потому что такого тона от бабушки тоже раньше не слышала.

— Типа как перед выступлением, что ли?

— Типа того.

— Ладно, до встречи! Расскажешь потом, что было?

— Конечно. До встречи.

Артём легко целует меня в щёку вместо прощания, а Ника накидывает устрашающую маску. Они вместе выходят со двора и тихонько прикрывают калитку.

В бане я наливаю холодной воды в таз. Не понимаю, зачем это делаю и как обычная вода поможет от тьмы на руках, которую я даже не вижу. Да и никакого воздействия не ощущаю.

— А зачем она просила куклу взять? — спрашиваю у Дары.

Она появляется справа.

— Просто протри её слегка водой. Только шалфея брось.

С этим я справлюсь. Шалфея в каждом углу хоть завались, в том числе и здесь. Беру с полки небольшой пучок, кладу в таз, помешиваю воду пальцами, омываю руки, а затем осторожно протираю куклу.

— А правда, чего бабушка такая нервная? Ты почувствовала что-то?

— Думаю, это связано с твоим дедушкой. Может, поговорим с ним? Пока она не заметила.

— С дедом Ваней? А что с ним может быть связано?

— Пойдём и спросим.

Пробираться приходится сквозь сугробы. Даже на расчищенной узкой тропинке ноги то и дело проваливаются, но дедушку видно издалека — он приветственно машет рукой. На нём всё та же фуражка, в руке сигарета. Без дыма, конечно, просто привычный жест. Он молодой, совсем не похож на дедушку.

— А, Сашенька? Тебя бабушка сюда направила?

— Эм… нет. Мы вообще-то хотели спросить, почему она сегодня такая нервная. Ты случайно не знаешь?

Он молчит, прищурившись. Перекладывает сигарету из одного уголка рта в другой. Потом усмехается, грустно.

— Эх, Сашка…

Он подходит к забору, едва виднеющемуся из-под снега, и привычно прислоняется к нему.

— Я рад, что ты приехала. Что я хоть так, издалека, видел тебя в детстве. Что мы наконец-то познакомились. Жаль только, обнять тебя не могу.

Он замолкает, смотрит куда-то в сторону, потом снова на меня.

— А помнишь, как маленькой была? Тебя родители к бабушке привозили. Ты тогда с куклой своей в бочке с дождевой водой играла. Сидишь, булькаешь, что-то ей рассказываешь, а сама смешные звуки издаёшь. А я из-за угла выглядывал, смотрел и мечтал, что ты меня однажды заметишь. Держался изо всех сил, чтобы не засмеяться. А слёзы сами текли по щекам от счастья. Я думал, что разучился плакать. А ты… ты и не знала.

Он сглатывает, затягивается сигаретой, улыбается.

— Александра! — кричит бабушка во весь голос, и я вздрагиваю. Она редко называет меня полным именем.

— Тебе пора, Сашка, — дедушка снова подносит к губам свою измученную сигарету, и я замечаю блестящую слезинку на его щеке. — Скоро увидимся.

Он машет на прощание, а я нелепо бреду по сугробам к дому, не понимая, к чему он так расчувствовался. И почему на мой вопрос так и не ответил?

В доме бабушка снова проверяет мои руки.

— Шалфей? Молодец.

Голос звучит безучастно, без привычной нежности, и меня