Но я же просто внучка. Просто человек, который не хочет прощаться.

И всё же.

Бабушка достаёт из кармана что-то мягкое, гладит пальцами и бросает в огонь. Фуражка. Та самая, с которой дедушка не расстаётся.

Я просто стою и смотрю, как сгорает этот дорогой её сердцу предмет. Слёзы текут по щекам, а бабушка уже читает заговор, обращённый к Матери-Земле. Я не разбираю слов — слышу только монотонное, тягучее звучание.

Через минуту вокруг начинают проступать расплывающиеся силуэты. Сначала десятки. Потом, кажется, сотни.

— Отец здесь, — произносит дедушка, глядя куда-то вдаль.

Я всматриваюсь в сторону леса и вижу лица, медленно приближающиеся к нам.

— Михайловна? А ну глянь, никак Найда рядом? Запах чую.

Все поворачиваются к тёте Лиде. Она стоит как вкопанная, а под её ногами — овчарка. Обнюхивает ноги, но тётя Лида её не видит. Только пытается всмотреться, потом поглядывает на бабушку.

Та кивает, вытирая слёзы платочком.

— Всё такая же активная.

— Найда, маленькая моя, айда к мамочке! — тётя Лида бьёт ладонями по коленям, подзывая овчарку. Но собака смотрит на неё с недоумением: «Я же здесь, почему ты на меня не смотришь?» — и начинает скулить. А тётя Лида уже пустила слезу, хоть и глупо улыбается, радуясь встрече.

Внезапно вдалеке слышится громкий свист, и Найда тут же срывается с места на звук, радостно лая.

— К Лене побежала, — говорит бабушка Лиде, всматриваясь в глубь леса.

Та кивает, вытирая слёзы.

— Вместе они, не переживай, Лидка.

Когда лай стихает, бабушка поворачивается ко мне.

— Твоя очередь, Шурочка.

Я вздрагиваю от её голоса и поспешно натягиваю маску — скорее чтобы скрыть слёзы, чем ради продолжения обряда. Достаю дневник Ярины из внутреннего кармана куртки. Потрёпанный переплёт тяжело ложится в ладонь. Кожа шершавая, углы стёртые. Внутри — чужие записи, подсказки, следы тех, кто знал больше меня. И столько Анны, сколько у нас с Дарой осталось.

Дара встаёт рядом, и я замечаю — она тоже плачет.

— Всё ещё думаешь, что сработает?

— Уверена, — отвечает она, смахивая слезу.

Я оглядываю десятки незнакомых лиц, которые уже подошли достаточно близко и застыли в молчании. Они наблюдают. Вижу пару знакомых — тех, кого встречала в деревне когда-то давно. Некоторые одеты так, что сразу ясно: они из другой эпохи. Вижу лица, которые мне снились.

Такие же ведьмы, как мы.

Они собрались здесь и тоже смотрят. Я разглядываю их, а они в ответ изучают меня с интересом. Кто-то перешёптывается, но слов не разобрать.

— Анны нет… — говорю я Даре.

— Глупая, — отвечает она, шмыгая носом. — Здесь она.

Я крепче сжимаю дневник.

Слова мы с Дарой сочинили накануне. Самые подходящие для сегодняшнего дела. Самые искренние. Она сказала: главное не в том, чтобы слова были правильными. Главное, чтобы они шли от сердца. Тогда костёр примет намерение и передаст его Ветру, а Ветер уже донесёт просьбу до всех богов. Такие нюансы Дара рассказывала мне почти каждую ночь, как только у неё появился голос. И всё это тоже было в дневнике Ярины. Теперь дневник лежит в моих руках — как плата за просьбу.

Я делаю шаг к огню и начинаю:

Огонь-батюшка, Сварог-свет,

Прими нашу просьбу, прими наш завет.

Что люди задумали — к небу неси,

Всех, у костра кто, от беды упаси.

Пусть общее дело в огне оживёт,

И ветер просьбу богам донесёт.

На последних словах я бросаю дневник в костёр.

Пламя подхватывает его сразу. Листы раскрываются, чернеют, вспыхивают один за другим. Костёр взмывает вверх так резко, что я отступаю на пару шагов, а жар ударяет в лицо даже через маску.

И я чувствую: услышали. Моя цена принята.

Дед Ваня долго и тепло смотрит на бабушку, потом переводит взгляд на меня.

— Прощай, Сашка, — говорит он тихо. Голос не дрожит, а в глазах — свет. — Горжусь, что у меня такая внучка.

Я сглатываю, слова вязнут в горле. Он отворачивается, чтобы не видеть, как я ломаюсь.

Бабушка больше не всхлипывает. Только губы дрожат, когда она произносит:

— В следующих жизнях встретимся, Ванечка.

Дедушка кивает, не вытирая слёз. Они катятся по его щекам, а он даже не пытается их спрятать.

— Встретимся, — шепчет одними губами. А потом разворачивается и идёт прямо по замёрзшему озеру. Почти как живой человек, только шаги у него слишком лёгкие: следов не остаётся, снег под ним не проминается.

По ту сторону льда, у самой кромки леса, уже ждут силуэты. Родные. Те, кто ушёл раньше. Они стоят неподвижно, и я вижу, как одна фигура отделяется от остальных, делает шаг навстречу. Дедушка ускоряется.

Замерев, я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте. Сжимаю зубы, чтобы не разреветься.

Бабушка стоит ровно, лицо спокойное, только пальцы теребят намокший платок. Она справится, как всегда.

И я справлюсь.

— Догорает, — голос дяди Миши вырывает нас из тишины.

Костёр и правда догорает, угли тлеют красным. Обряд ещё не закончен.

— Саша, ты как? — он смотрит на меня.

Я киваю. Готова.

Дядя Миша первым наклоняется к костру и выхватывает два тлеющих полена. Берёт за самые края — там, где дерево не прогорело и в руках не жжёт. Ему нужны оба: одно он оставит в начале Главной улицы, другое — в конце. Остальным достаточно по одному.

Тётя Лида подходит следом, выбирает короткое поленце, держит за холодный конец и кивает Юле. Та берёт обгоревшую ветку — тоже за неопалённый край и они уходят.

Юля только на мгновение оглядывается, зная, что я пойду следом за ней, но она свернёт раньше, в сторону Вольной. Видимо, поэтому ускоряется, не желая делить со мной тропинку.

Бабушка берёт небольшую головешку.

— Я на Заповедную, — говорит она мне. — А вы с Дарой — на Кузнечную, к кладбищу. Одно полено, в самый конец.

Я протягиваю руку и беру тлеющий кусок дерева. Жар слегка обжигает ладонь, мелкие искры сыплются на снег. Я оглядываюсь через плечо. На той стороне озера ещё стоят несколько фигур. Их очертания то проступают, то тают, будто сотканы из лунного света и утреннего тумана. Но вот представление почти закончилось, и души предков расходятся, как обычные зеваки после ярмарки — спокойно, буднично. Боги ушли и зрители разбредаются.

Бабушка провожает меня взглядом, потом поворачивается и идёт к Заповедной. Я бездумно ступаю по узкой тропинке, по следам, которые оставила Юля. Тишину разрывает только скрип снега под ногами. Сжимаю в руке тлеющее полено — оно не гаснет до конца, только время от времени вспыхивают новые искры, особенно