как и его удовольствие накрывает с головой, перекатился на бок, боясь своим весом придавить хрупкую жену и прижал её к себе, дыша ей куда-то в шею и пытаясь перевести дух. Калистен так держался, старался не перейти грань, не сорваться на дикую всепоглощающую страсть, чтобы не напугать её, потому что с Альфидией нужно было действовать осторожно, потихоньку окунать её в бурные чувства, чтобы она не была ими поглощена и раздавлена.

— Тебе было хорошо? — Калистен отстранился, заглядывая в глаза жены.

Грудь графини тяжело вздымалась, она никак не могла справиться со сбившемся дыханием, глаза её блестели, губы горели, тело податливо лежало рядом, уже не напрягаясь от его близости.

— Понравилось, — будто поделилась чем-то постыдным Альфидия и прижалась ухом к груди мужа, вслушиваясь в его беспокойное сердце.

Калистен провёл ладонью от её лопатки, по позвоночнику вниз, притянув к себе жену плотнее.

— Сейчас ты передохнёшь и мы продолжим, — Калистен поцеловал её в макушку. — Я многое хочу тебе показать.

Альфидия тихо засмеялась и зажмурилась, впервые не стесняясь ни своей наготы, ни близости мужчины, потому что чувствовала странное вибрирующее счастье в груди. Да, она определённо этого хотела, Калистен ведь обещал, что одного раза ему будет мало. И пусть когда он произнёс те слова это прозвучало почти как угроза, сейчас это было сладким обещанием, что она ждала.

— Ты чего-нибудь хочешь? — обеспокоился муж.

— Пить, — сказала Альфидия прикрыв глаза. — И тебя.

Эта ночь обещала быть долгой, томной и Альфидия догадывалась, что она не сомкнёт глаз до самого рассвета.

Глава 13

Лейф сидит за столом в одиночестве, завтрак задерживается вот уже как на двадцать минут. А всё потому, что взрослые ещё не соизволили явиться.

Мальчик осматривает стол и сглатывает слюну. Он не то, чтобы голоден, он даже чувствует лёгкую тошноту от волнения. Лейф впервые за последние дни за столом один. Один, как уже привык. Одиночество, что раньше было чем-то комфортным, сейчас вызывало противные чувства. Лейф легко переносил одинокие дни в надежде обратить на себя внимание мачехи.

Альфидия всегда была рядом, такая красивая и вечно далёкая, чужая. Единственная во всём поместье, кто могла заметить его. Пусть это были упрёки, недовольство и наказания, но это было тем единственным вниманием, что он получал. И готов был терпеть, лишь бы она на него смотрела и дальше.

Её резкие перемены сперва напугали его до паники, Эрдман не знал как реагировать на новую мачеху, как вести себя с ней, чего от неё ждать. Всё это очень сильно пугало, потому что несло перемены в его жизнь. А перемен Лейф боялся, потому что они никогда не сулили ничего хорошего.

Но всё, странным образом, складывалось хорошо. Всё действительно было хорошо и даже лучше, чем он мог себе представить.

То, что мачеха извинялась перед ним и обещала относиться лучше звучало сказкой. Его сердце в неверии разрывалось только от мысли, что она его заметила, увидела, полюбила.

Ради неё, понял Лейф, он готов на многое, даже пойти против отца. Со страхом в сердце и дрожью в пальцах, но он был готов защищать свою мать.

Мама.

Он так мечтал назвать её мамой, почувствовать материнскую любовь, поэтому так боялся, что всё окажется сном.

Сейчас он может называть её мамой, чувствует, что имеет на это полное право. И если раньше он с благоговением переносил её наказания, то сейчас в сердце всплывала обида на то, как она могла так с ним поступать. Но Альфидия и вправду раскаивалась, она осознавала свою вину, говорила несколько раз с ним об этом и Лейф чувствовал, что вместе с обидой в нём есть и прощение к ней. Ему казалось правильным — простить её.

Даже отец рядом с мамой изменился, Лейф видел, как они смотрят друг на друга влюблёнными взглядами, иногда ревновал, но потом одёргивал себя. Главное, чтобы мама была счастлива, а она счастлива, когда отец любит её.

Двери внезапно распахнулись и супруги Эрдман вместе вошли в столовую. Лейф бросил на них пытливый взгляд, пожав губы. Он очень хотел отчитать их за опоздание, но мама так счастливо улыбалась, то и дело бросая взгляды на отца, что он не смог. Альфидия Эрдман впервые на его памяти выглядела такой счастливой.

— Доброе утро, — граф сел за стол, не сводя взгляда со своей жены.

— Доброе утро, Лейф. — тепло улыбнулась ему графиня, садясь напротив. — Прости, милый, это из-за меня мы опоздали. Ты ещё ничего не ел? Тебе не стоило нас ждать, если ты голоден.

Калистен лишь с насмешкой посмотрел на сына, как бы говоря «ох уж эта мама». Но Лейф лишь улыбнулся и кивнул. И недовольства от их опоздания уже как будто и не было.

Утро началось привычно. Каждый делился своими дневными обязанностями, только вот графиня всё время краснела от взглядов мужа, пытаясь прятать улыбку. В какой-то миг Калистен взял жену за руку и поцеловал её пальчики.

— Ты сегодня прекраснее всех, Альфидия.

Лейф отвёл глаза в сторону, скривившись. Его смущало такое демонстративное отношение между родителями. Пусть свою любовь друг другу показывают за пределами супружеских покоев, где их приличия?

Но они помирились, между ними не было того тяжёлого молчания.

Лейф помнил тот день, когда отец сказал, что мама не сможет родить, как внутри всё рухнуло, будто он в этом виноват. Помнил, как заходил в комнату к отцу, а мать лежала там смотря в потолок, или рыдала, пытаясь уткнуться в подушку и заглушить свою боль. Эрдман помнил, что и отец будто боялся дышать возле матери, не сводил с неё взгляда, вздрагивал при каждом её всхлипе. Когда она встала с кровати и пошла, они оба облегчённо выдохнули, будто к ней вернулась жизнь. И всё равно осторожничали, были рядом, но сильно не тревожили.

И вот после бала они выглядят как влюблённая парочка, вызывая раздражение у наследника. В какой-то миг Лейф почувствовал себя лишним. У них и без него всё хорошо, ещё захотят избавиться от него, чтобы не мешал им.

— Всё хорошо, Лейф? — Альфидия поймала его взгляд.

Эрдман встрепенулся и выдавил из себя улыбку.

— Всё хорошо, мам, — тут же отозвался мальчик. — Как ты себя чувствуешь?

— Да, как ты себя чувствуешь? — с каким-то намёком спросил Калистен.

Графиня пошла красными пятнами и что-то тихо шикнула на графа, из-за чего тот довольно расхохотаться.

У Лейфа появилось стойкое желание возвести глаза к потолку, но он подавил свой порыв.

Лейф сидел у