ждет, пока бензобак заполнится. Черные волосы растрепаны, куртка расстегнута, под ней толстовка с эмблемой школьной баскетбольной команды. Наверное, он ощущает мой взгляд, потому что поднимает голову и смотрит на ярко освещенное здание заправки. Наши глаза встречаются, и, хотя день у него выдался тяжелый, Айзея улыбается.

Он просто идеал. Герой – Львиное Сердце.

Меня переполняют чувства.

Мгновение – и…

…я нахожу для них слово.

Любовь.

Прихватив мармелад и жвачку, вылетаю на улицу, бегу к машине. Айзея смотрит на меня вопросительно, но я уже врезаюсь в него, запускаю руки ему под куртку. Он со смехом обнимает меня, крепко прижимая к себе, и не выпускает, даже когда заправочная колонка щелкает, сообщая, что бензобак полон.

Всю жизнь я любила Бека. Это было естественно, как дышать. Или моргать. А вот с Айзеей все совсем иначе. Мои чувства обдуманны и осознанны, но от этого не менее драгоценны.

Мое сердце оставляет «до» позади, чтобы совершить прыжок веры в «после».

– Все хорошо? – шепчет Айзея мне на ухо.

Я киваю и неохотно отстраняюсь.

Теперь он сменяет меня за рулем, а я вытягиваюсь на пассажирском сиденье. Передаю ему мармеладки, пока он съезжает с шоссе I–40 на I–80.

Кончается одна песня, начинается другая.

– Ты как? – спрашиваю я.

– Нормально. Рад, что поехал с тобой.

– А… в остальном?

Айзея пожимает плечами:

– Это препятствие. Но я его преодолею.

– Ты крут – ты в курсе?

Айзея ослепительно улыбается мне, потом сосредотачивается на дороге. Он держит руки на руле в положении «десять и два» – меня так учил папа. Как только Айзея сменил меня, сразу сделал музыку потише. Он бдителен – может, из-за погоды, может, потому что водит далеко не каждый день, может, бережет свой груз. Как бы там ни было, а я никогда еще не чувствовала себя в такой безопасности в машине.

– Тебе надо поспать, – советует он, когда мы подъезжаем к Кингспорту.

– Я не усну, во мне слишком много энергии.

– Эта поездка… Она очень для тебя важна, верно?

Еще дома у Марджори я объяснила Айзее про церемонию отставки Коннора – пока сам он быстро закидывал в спортивную сумку одежду, кроссовки и дорожную зубную щетку. Он не очень меня расспрашивал, но, по-моему, понял, что поездка – не только ради того, чтобы поаплодировать старому другу семьи, которого торжественно провожают на пенсию.

– Когда мы переехали прошлым летом, – говорю я, – это было внезапно. Ну то есть… я знала, что мы переберемся в Теннесси, задолго до самого переезда, но теперь, когда вспоминаю, вижу это так. Жили мы себе в Вирджинии – и вдруг оп! – я в машине и родители увозят меня туда, – я показала в ту сторону, откуда мы ехали сейчас. – Я не попрощалась как следует. Много чего осталось недосказанного. Возможно, даже сожгла кое-какие мосты, – сознаюсь я, подумав про Мэйси. – Я убедила себя, что поступаю правильно, обрывая все связи резко и начисто. Чтобы всем было проще. Но сейчас я начала понимать, что так было проще для меня. Я вообще не подумала ни о ком другом.

– Знание задним числом – жестокая штука.

– Это да, – я печально вздыхаю. – То-то мне в последнее время совсем тяжко…

– Потому что ты подолгу все прокручиваешь в голове, на всем зацикливаешься, и на хорошем, и на плохом. В этом смысле мы с тобой похожи. После нашего первого поцелуя… я потом неделями только о нем и думал.

Натягиваю на голову капюшон, чтобы спрятать румянец.

– Вот надо ли мне знать – это относилось к хорошему или к плохому?

Айзея гладит меня по руке:

– К хорошему, Лия. К чертовски замечательному.

Чувствую себя предательницей, но все равно должна спросить:

– У тебя случалось такое, что вот ты абсолютно уверен в своем решении, а потом вдруг ни с того ни с сего задумываешься, не совершил ли самую большую ошибку в жизни?

– Ты не уверена, что хочешь учиться в Университете Содружества, – произносит Айзея, будто минут пять свободно читал мои мысли. – И… что? Не хочется разочаровывать родителей?

У меня вырывается сухой смешок.

– Да они будут прыгать от восторга, если я не пойду в Содружество.

– Тогда что тебя удерживает?

– Так я же подавалась по обязывающей программе.

– И что с того? Тебя не бросят за решетку только потому, что ты не явишься на ознакомительную встречу первокурсников.

– И все же. Некоторые последствия будут.

– Да – последствия того, что ты откажешься от нежеланного будущего. Какие еще?

С трудом сглатываю и произношу:

– Бек.

Айзея выпускает мою руку и теперь держит руль двумя. Почему? Потому ли, что дождь усилился? Или потому, что не хочет касаться меня, пока я говорю о своей первой любви?

В ту ночь, когда Бека не стало, мы с мамой дежурили дома у Бёрнов с Норой и Мэй. Когда мы явились, малышки уже спали.

Пробила полночь, и Коннор позвонил нам – сказать, что Бека больше нет. Вот тогда я впала в состояние ужасного шока. Мне казалось, меня погребли заживо.

Мрак, одиночество и безысходность.

Мама всячески старалась меня утешить, но какое там.

В конце концов я пошла в комнату Бека. Свет не горел, и я не стала его включать. Глаза быстро привыкли к темноте. Кровать была застелена. Стол пуст. На тумбочке у кровати ни пылинки. Здесь пахло стиральным порошком «Тайд», пахло Беком.

Я рухнула на его кровать, вжалась лицом в его подушку. Натянула на голову одеяло. У меня болело все тело, но острее всего – где-то под ребрами. В отчаянии я попыталась представить, что Бек со мной, дышит мне в волосы, нашептывает слова любви – что любит меня, хочет меня, не мыслит жизни без меня. Я молча плакала – мучительные, судорожные рыдания, после которых каменеют все мышцы и страшно болит голова. Наконец ближе к рассвету я выдохлась и уснула тяжелым сном, полным кошмаров, из которого меня резко вырвали чьи-то шаги под дверью.

Я подскочила, протерла глаза, прочистила горло.

Горе камнем давило на грудь.

Сквозь шторы сочился утренний свет, а мне хотелось заползти обратно под одеяло и погрузиться в страдания.

В дверь заколотили маленькие кулачки.

Нора и Мэй.

Я выпуталась из одеяла и с трудом зашаркала через комнату. Открыла дверь и увидела перед собой два одинаковых личика в обрамлении золотисто-русых кудряшек. И пижамы у близняшек были одинаковые, и улыбки. Я с трудом сглотнула, представив, как исчезнут эти улыбки, когда девочки узнают о брате.

– Вот ты где, – сказала Нора, словно они меня искали.

– Почему твоя мама спит на диване? – спросила Мэй.

Я с трудом натянула на лицо выражение спокойствия.

– Должно быть, устала.

– А что у тебя с голосом? – спросила Нора.

Я сипло кашлянула:

– Наверное, я простыла.

Мэй ехидно задрала бровки:

– Тебе нельзя быть в комнате Бека и закрывать дверь.

Я прошла к кровати, села на скомканное покрывало.

– Это только если Бек со мной.

– Ты тут спала? – спросила Нора.

– Ага. Знаю, знаю, это мне тоже запрещено, но давайте тут немножко полежим все втроем.

Мэй насупилась:

– Бек не любит, когда мы без него заходим к нему в комнату.

– Думаю, он не обидится, – прошептала я.

Девочки переглянулись, посовещались без слов, как часто делали, потом вскарабкались на постель. Легли по бокам от меня, и я гладила их кудряшки, и по лицу у меня бежали слезы.

Мне тоже хотелось уснуть вечным сном.

– Бек уехал учиться в Университет Содружества, – объясняю я Айзее под стук дождя и мерный шорох «дворников». – Просил меня поступать туда же после окончания школы. В Шарлотсвилле мы планировали начать нашу совместную жизнь. И даже после его смерти я думала, будто мне судьбой предназначен именно Университет Содружества. Думала, это мой долг перед ним – воплотить наш план, даже если он не всегда был именно моим планом. А теперь я понимаю… Та девчонка, которая подавала документы в Содружество и никуда больше… Да она просто гналась за призраком!

Айзея молча обдумывает мое признание. Молчание нервирует меня, и я изучаю его профиль – гладкий лоб, неидеальный нос, полные губы, волевой подбородок. Лицо воина.

Наконец он отвечает, взвешенно и неторопливо, тщательно подбирая каждое слово.

– Может, ты