не хреновый бойфренд, Беккет. Ты мой любимый человек.

Он улыбнулся и поцеловал меня с таким благоговением, что я почувствовала его всей душой.

Я обняла Бека за шею. Его руки блуждали по моему телу. Вскоре моя пижамка полетела на пол. За ней последовали его спортивные штаны. Бек вынул из ящика стола презерватив, потому что, хотя мы уже обсуждали контрацепцию и в своих таблетках я не сомневалась, Бек был из тех, кому свойственно перестраховываться.

И вот, наконец, это происходило – наша с Беком новая близость, какой мы раньше не знали.

Я прочитала достаточно журнальных советов по теме, немало пикантных и откровенных постов в блогах, достаточно любовных романов, чтобы получить более-менее целостное представление о сексе. Мэйси тогда поразительно откровенно описала свой первый раз с Уайаттом. Я смотрела фильмы вроде «Американского пирога», «Леди Бёрд» и «Девушек по соседству». Никаких завышенных ожиданий – я была готова к неуклюжести, неловкости и неудобству и не рассчитывала на небо в алмазах. Но близость с Беком оказалась выше любых предупреждений, советов и всей этой механики. Как он заглядывал мне в глаза… как проверял, все ли в порядке… как шептал слова любви… Он сплетал свои пальцы с моими. Целовал мои виски, ключицы, губы. А потом я все-таки увидела небо в алмазах, потому что Бек был внимательным, настойчивым и никогда не делал ничего вполсилы.

Потом мы лежали в постели и прислушивались к звукам общежития: приглушенно играла музыка, хлопали двери, иной раз кто-нибудь орал. В объятиях Бека, ощущая его ровное дыхание на своем плече, я обдумывала сказанные им слова: что ему тяжело быть далеко от меня. Его честность успокаивала, как и осознание, что мои трудности – это и его трудности тоже. Попытки сохранить отношения на расстоянии давались нам нелегко. Бек бывал недогадлив, а я эгоистична, мы оба порой делали поспешные выводы и теряли здравый смысл.

И все-таки никогда еще я не любила его так сильно.

Я прильнула к груди Бека и снова выбрала его.

Состояние: потрепанное

Семнадцать лет, Теннесси

– Нормально будет, если я заскочу? – спрашивает Айзея, и даже по телефону слышно, как он напряжен.

Середина недели, почти полночь. Я сидела у себя в комнате и доделывала уроки, пытаясь не уснуть. Но сейчас сна ни в одном глазу.

Так поздно с хорошими новостями никто никогда не звонит.

Быстро прикидываю, какие есть варианты. Мама с папой уже легли, но вот заснули или нет – вопрос. И хотя они пообещали при первой же возможности уладить отношения с Айзеей, сомневаюсь, что они будут рады видеть его в такой час. Майор дрыхнет у меня на постели, но, если услышит в доме незнакомый голос, поднимет всех своим лаем.

– Выйду на улицу через несколько минут, – обещаю я.

На мне фланелевые пижамные брюки и майка. Сую ноги в тапочки, набрасываю первую попавшуюся толстовку – с эмблемой Оле Мисс и вырезом под горло. Она уже так заношена, что манжеты обтрепались, но теплая и привычная. Быстро причесываюсь, смотрюсь в настольное зеркало. М-да, случалось выглядеть и получше.

И тут взгляд мой падает на фото Бека. Снимала я, в выпускной год. Он как раз после соревнований по легкой атлетике, только что с поля, весь раскраснелся и довольно улыбается – поставил рекорд. Знакомый острый укол печали, но он не вонзается глубоко в сердце, как раньше: боль слабеет и быстро затихает.

Сколько дней прошло со смерти Бека?

Я уже не веду им счет.

«Однажды ты перестанешь считать дни с его кончины».

Прижимаю руку к сердцу.

Оно здесь, в надежном укрытии, в грудной клетке, и бьется ровно. Но почему оно больше не саднит?

«Так тяжело будет не всегда», – сказала мне Миган в ноябре.

На цыпочках выхожу из комнаты, крадучись спускаюсь по лестнице. Выскальзываю через черный ход, потом огибаю дом, и вот я на подъездной дорожке. Ночную темноту издалека вспарывают фары. «Субурбан» Марджори. Шлепая тапочками по тротуару, бегу навстречу.

Едва я поравнялась с машиной, Айзея распахивает дверцу. Сегодня вечером его команда проиграла с разницей в одно очко. Игра проходила в богатой частной школе к югу от Нэшвилла, и победа катапультировала бы команду нашей школы в плей-офф округа. Могу лишь догадываться, что полуночный визит Айзеи связан с этим поражением в конце сезона.

– Если твои родители застукают, как ты выскочила из дома, стоило мне позвать, они меня точно возненавидят, – говорит Айзея, а я забираюсь к нему в машину. О счастье, в ней тепло.

Под глазами у него темные тени, он небритый. Глажу его по щеке – как наждачная бумага.

– Они ничего не узнают. Насчет матча – сочувствую.

Айзея пожимает плечами:

– Матч – фигня.

– Разве?

– Ну то есть да, обидно, но тут случилось кое-что другое. – Он со вздохом барабанит кончиками пальцев по рулю. – Мы с Марджори поговорили, когда Найя легла спать. Заседание суда назначено на пятницу – и все, ничего не попишешь. Больше с делом Найи тянуть не будут. Ее отправляют домой.

– Ох, Айзея. Господи, какая жалость.

Как ни взгляни, а новость хорошая – девочка вернется к родной матери. Для обеих это наилучший исход дела. Но Айзея был девчушке старшим братом больше года. И разлука с ней его раздавит.

– Я за них рад, – произносит он, и, хотя голос его дрожит, я ему верю. – Не знаю, почему это стало такой неожиданностью. С самого начала целью было воссоединение семьи. Социальный работник полностью это поддерживает и Марджори тоже, хотя отпускать Найю ей будет страшно тяжело.

– Это так… Не знаю, что и сказать.

Не поднимая глаз, Айзея трясет головой.

– Я буду ужасно по ней скучать.

– Знаю. Но что тебе помешает ее навещать?

– Не что, а кто. Ее мама. Когда опека забирает у тебя ребенка и отдает под присмотр чужому человеку, пока ты налаживаешь свою жизнь, – такая история как клеймо. Не удивлюсь, если Глория не захочет, чтобы я появлялся и напоминал им с Найей обо всем плохом. Я пойму, если она захочет начать с чистого листа.

Мне так больно за Айзею. Еще одна потеря. Касаюсь его руки.

– Какой же это отстой!

Его смех, похожий на плеск камней, падающих в воду, разбивает мне сердце.

– Спасибо, что вышла. Мы с Марджори уже поревели – полегчало. Но быть с тобой… Понимаешь, у меня никогда раньше не было своего человека.

В груди словно открывается клапан, и тепло растекается по всему телу, до кончиков пальцев. Я знаю, о чем он: такого человека, о котором думаешь первым, когда все идет как надо или, наоборот, катастрофически плохо. Человека, рядом с которым кажется, что жизнь наладится, даже если сейчас ты по уши в дерьме.

У меня такой человек был. А когда я его потеряла, то отказывалась верить, что смогу найти другого.

Но новые люди нашли меня сами.

Палома, Миган и София.

Айзея.

– Я рада быть твоим человеком, – шепчу я.

Айзея печально улыбается и перебирает мои волосы:

– Надеюсь, когда-нибудь ты позволишь мне стать твоим.

Восковые фигуры

Семнадцать лет, Теннесси

В четверг днем мы с девчонками проводим целый час в пекарне, где пьем какао с выпечкой, а когда я возвращаюсь домой, то застаю папу во дворе – он стрижет газон. В доме мама носится как вихрь: наводит порядок в гостиной, складывает белье, распределяет собачий корм по герметичным пакетам, готовит еду, которую нужно будет только разогреть в микроволновке.

Завтра родители улетают в Вирджинию. Майор проведет длинные выходные под присмотром заместительницы папиного командира – та вызывалась понянчиться с Майором с прошлого года, когда осенью увидела нашего щенка. Мне предстоит провести в одиночестве несколько дней – с вечера пятницы до вторника, и я, если честно, жду не дождусь.

Когда темнеет, я заглядываю к родителям в спальню – узнать насчет ужина. Покончив с газоном, папа пакует ручную кладь. Мама собирается так, будто ей предстоит многомесячный трансатлантический вояж – столько она берет нарядов, косметики и обуви. Все это добро кучками разложено по комнате в строгом порядке.

– Думаю, закажем пиццу, – говорит папа, укладывая в чемодан пару черных парадных туфель. Поскольку ему