у него пугающе отрешенное. Что в сто раз хуже.

– Да, именно, – подтверждает Айзея с холодным спокойствием. Кивает в сторону дома. – И раз мы уже пришли… и ты дома, то я откланиваюсь. – Поворачивается ко мне, смотрит поверх меня, а рука, только что державшая мою, судорожно сжимается в кулак.

На днях Айзея сказал: «Я мог бы вот так целую вечность».

Сегодня он вежливо говорит:

– Лия, было круто.

И уходит прочь, с баскетбольным мячом под мышкой, в одиночестве.

Раны

Семнадцать лет, Теннесси

Я смотрю, как Айзея удаляется, и у меня разрывается сердце. Особенно когда я думаю о том, что будет дальше. Айзея позвонит Марджори, чтобы она его подвезла. Забьется в свою комнату. Будет страдать.

И все из-за меня.

Я бреду по лужайке к крыльцу и скрываюсь в доме. В прихожую галопом вылетает Майор, виляет хвостом, тычется носом, ласкается. Я огибаю его, а в гостиной сажусь у стола и пристально таращусь на очередной семейный пазл – натюрморт с зелеными суккулентами. И жду родителей.

Я ожидаю ссоры.

Я даже хочу ссоры.

Я успеваю подобрать три краевые детали пазла, прежде чем папа и мама входят в дом.

Папа взвинчен.

Мама отводит глаза.

Они кладут на столешницу ключи, телефоны, кошельки.

Папа говорит:

– Лия, мы не сердимся.

Я ему не верю.

Девчонки были правы. Зря я не сказала родителям об Айзее сразу. Да, было бы непросто, но теперь, когда Айзея задет за живое, а родители потрясены – все гораздо хуже.

– Мы просто удивлены, – продолжает папа. – И растеряны.

Мама судорожно втягивает воздух.

– Кто он такой?

Мне не нравится, как они оба надо мной нависают. Сели бы, что ли! Чтобы мы разговаривали на равных.

– Знакомый по школе, – отвечаю я. – Он тоже ходит на керамику.

– А он… – мама осекается, замолкает, чтобы успокоиться. – Ты держала его за руку.

Понятия не имею, что ответить. Да, держала.

Разве это так ужасно?

Какая-то часть меня радуется, что тайное стало явным. Какая-то – жалеет, что не удалось сохранить Айзею только для себя. А какая-то желает просто гореть, гореть и сгореть дотла и чтобы пепел унесло и развеяло ветром.

Кем себя возомнили родители, если допрашивают меня, чего это я прошлась за руку с парнем? Когда я впервые поцеловалась с Беком у них на глазах, мне было пятнадцать и они тогда обрадовались. Потом месяцами твердили, что пора залечивать раны, двигаться дальше, прокладывать свой путь. А теперь, когда убедились, что именно это я и делаю, ведут себя как махровые лицемеры!

Мама топчется возле буфета, на котором гордо выставила мой кривой горшок, слепленный в прошлом месяце; он кренится набок, как Пизанская башня. Папа садится за стол. Наклоняется вперед, точно я солдатик-салага, который ему подчиняется.

– У вас с этим мальчиком все серьезно?

Вдох-выдох, секунду я подумываю соврать. Но не могу. Особенно после того, как на улице сделала вид, будто он мало для меня значит.

– Точно не несерьезно.

– Почему мы только сейчас о нем узнали?

– А вот поэтому, – отвечаю я настолько резко, что у обоих открываются рты. – Потому что вы смотрите на меня так, будто я чудовищно провинилась, будто отреклась от своей судьбы. Я знала, что все будет именно так!

– Лия… – начинает мама, но я прерываю ее:

– Ничего плохого я не совершаю. Я просто… просто пытаюсь дать жизни еще один шанс. Но вы глубоко заблуждаетесь, если решили, что меня не мучит чувство вины, когда я с Айзеей. Если вы считаете, что я больше не тоскую по Беку, – вы ошибаетесь. А если думаете, будто я способна полюбить лишь раз в жизни, – ну, тогда, возможно, вы меня вообще не знаете.

У папы в глазах блестят слезы.

Мама складывает руки, точно в молитве, лицо у нее искажено от огорчения.

– Просто мы беспокоимся, не слишком ли ты рано…

– А это уже не вам решать! – отрезаю я. – Вы потеряли право высказывать свое мнение ровно пять минут назад – там, во дворе. Как вы обошлись с Айзеей! Господи! Мне так стыдно. Страшно представить, каково ему.

Мама делает шаг ко мне:

– Деточка, прости меня. Прости нас.

Папа кивает:

– Мы все исправим. В следующий раз, когда увидимся с ним, все будет как надо.

У меня перед глазами Айзея, его убитое лицо.

Сомневаюсь, что будет следующий раз.

Мои родители причинили ему боль, но хуже всего поступила я.

Я позволила ему уйти.

Свободное падение

Семнадцать лет, Теннесси

Я жду до полудня воскресенья, и только тогда пишу Айзее. Отправляю дурацкое сообщение: «Чем занимаешься?» – потому что не представляю, каким образом восстановить мост, который я разрушила вчера.

Обычно он отвечает быстро, но сейчас проходит почти полчаса, прежде чем на экране высвечивается: «Ничем».

Упав духом, пишу Паломе длиннющее сообщение – пересказываю весь вчерашний кошмарный провал. Палома с Лиамом частенько препираются. У них бывают разногласия и по важным вопросам, и по мелочам, но их преданность друг другу нерушима. Если кто и даст мне полезный совет, как заделать пробоину, которую я же и создала, – так это Палома.

Она мгновенно перезванивает:

– Подруга, тебе надо поговорить с ним лично.

– А если он больше не хочет иметь со мной ничего общего?

– Тогда он не тот, за кого мы его принимали.

– Палома, – я с трудом сглатываю ком тревоги, больше похожий на камень в горле, – а если я все разбила вдребезги?

От сочувствия в ее голосе я ощущаю себя еще более виноватой:

– Тогда я помогу тебе собрать осколки.

Наступает понедельник, и в школе меня грызет тревога – так, что болит живот. По расписанию я с Айзеей не пересекаюсь до последнего урока, керамики, а когда он наконец начинается, меня буквально трясет от волнения. Айзея неторопливо входит в гараж мисс Роббинс только в начале урока, тем самым лишив меня всякой возможности переговорить с ним до звонка.

Палома сочувственно пожимает плечами.

Мисс Роббинс напоминает нам о сроках сдачи работ, а потом мы приступаем к делу.

– Пожалуй, пойду покручу гончарный круг. – Палома соскакивает с табурета и, глядя на меня, едва заметно кивает на Айзею.

Он тоже встает, но отойти не успевает – я хватаю его за руку.

– Ты не поможешь мне выбрать глазурь?

Его темные глаза смотрят на меня с подозрением – он знает, что это просто предлог, – но все-таки идет за мной в кладовку. Я прикрываю за нами дверь, как мы делали всегда, когда тут уединялись, и поворачиваюсь к нему.

Его безразличный вид меня пугает.

– Я облажалась, – с места в карьер начинаю я разговор, который мысленно репетировала с субботнего вечера. – Я вела себя так, будто ты для меня ничего не значишь, и это было ужасно неправильно, и чувствую я прямо противоположное! Просто… для меня это ново – знакомить парня с родителями. И в нормальных обстоятельствах смутишься, а в моих… в наших, я хотела сказать, – все еще сложнее. Я пытаюсь понять, как лучше, и, возможно, не раз еще накосячу, но я учусь, стараюсь. Честное слово, Айзея, я больше никогда не буду обращаться с тобой как с пустым местом.

Лицо его непроницаемо.

Потом Айзея произносит:

– Ты переживала из-за этого все выходные?

– Я… да. Надеялась, что удастся поговорить вчера, но ты, похоже, не был готов к диалогу.

– Не был. – Он смотрит на меня так пристально, что я преодолеваю желание отвести взгляд. – Ты обошлась со мной хреново.

– Знаю.

– Не буду притворяться, что все понимаю.

– Я и не жду этого.

– Но я ценю твои извинения.

– Я говорила искренне.

– Знаю. Итак… вот она? Наша первая ссора?

Мне кажется – или в его голосе слышатся ироничные нотки?

– Наверное, – говорю я и рискую улыбнуться. – Пусть она же будет и последней.

Айзея подходит ко мне вплотную, прижимается щекой к моей макушке, и я выдыхаю тревогу, которая копилась с субботы. За последние несколько недель я прикипела к нему. Если он решит уйти – если я и дальше буду его отталкивать, – мне крышка.