крафтового мороженого в Ричмонде. Внутри обнаружился контейнер-холодильник, а в нем – три килограмма самого разного мороженого. Я извлекала упаковки одну за другой и расставляла на кухонном столе, так что получились две башни. Читала этикетки и улыбалась все шире. «Лавандовый мед», «Шоколадный брауни», «Гуава-груша с пралине из кешью», «Лесной орех с печеньем и сливками», «Карамельный зефир с морской солью» и… «Стручки ванили».

На дне коробки лежала открытка из плотной бумаги, а на ней был аккуратно напечатан текст:

Амелия! Ну и что, если ты ванильное мороженое? Это же мое любимое. Я всегда выберу тебя.

Бек

Я первая начала ссору. Усомнилась в его преданности. По моей вине Бек всю ночь думал, что я не верю в его чувства. Из-за меня он утром пошел на контрольную и на тренировку с мыслью, что я не уверена в нем, в нашем будущем.

Он потратил целое состояние, чтобы отправить мороженое мне домой срочной доставкой.

Я набрала номер Бека.

Ответил он не сразу.

– Привет, – голос у него был сонный.

– Привет! Я что, тебя разбудила?

– Ага, но ничего страшного. Что случилось?

– Я хочу перед тобой извиниться. Я просто наказание. А ты лучший на свете. Я люблю тебя. Очень-очень.

Бек сонно рассмеялся:

– Мороженое получила?

– Получила. Съедим его вместе на выходных?

– А для чего, по-твоему, я заказал «Стручки ванили»?

Я улыбнулась:

– Голос у тебя усталый. Все в порядке?

– Теперь, когда ты позвонила, – намного лучше.

– Спи дальше. Позвони мне позже.

– Ладно. Я люблю тебя, Амелия Грэм.

– Я тоже тебя люблю, Беккет Бёрн.

Против течения

Семнадцать лет, Теннесси

Мне велено в пятницу сразу после уроков ехать прямиком домой, и это родительское распоряжение меня вовсе не радует.

Айзея на керамику не явился и на мои сообщения не отвечает, а у меня не выходит из головы, что сегодня заседание суда насчет Найи. Мне отчаянно хочется поехать к нему домой, но родители, которые после вчерашней сцены не сказали мне и десятка слов, как раз должны ехать в аэропорт, а перед отъездом дать мне суровое наставление.

– Никаких поездок за пределы города, – говорит папа, раскладывая по карманам бумажник и ключи.

– Никаких друзей в доме, – вторит мама.

– Никакого спиртного, – добавляет папа.

Мама приоткрывает рот:

– Кэм, но Лия не пьет.

Он смотрит на нее осуждающе и недоверчиво. Мама расстроена.

– Чтобы каждое утро отзванивалась или писала, – требует папа.

– И каждый вечер, – добавляет мама.

– Никаких парней, – уточняет он.

Так. Значит, практически домашний арест, только без присмотра.

Чудесненько.

Небо затянуто грозовыми тучами. Родители выходят на крыльцо с чемоданами и ручной кладью, и в эту минуту дом сотрясается от раската грома.

Мама вздрагивает.

– Если бы можно было отложить поездку, мы бы отложили, – говорит она мне.

– Твое счастье, что мы не настаиваем, чтобы ты поехала с нами, – говорит папа, взявшись за дверную ручку.

В самолет они бы меня затащили только под наркозом. Просто дико, до чего родители уверены в своей власти надо мной. Убеждены, что могут повлиять на мои решения – куда мне поступать, с кем встречаться, где проводить весенние каникулы.

Меньше чем через неделю мне исполнится восемнадцать.

– Хорошо вам повеселиться в Вирджинии, – бурчу я и ухожу в дом.

На полпути к своей комнате слышу, как громко захлопывается входная дверь и щелкает замок.

Меня окутывает дурное предчувствие.

Надо было попрощаться с родителями.

Надо было сказать «Я люблю вас».

Я ведь прекрасно знаю, каково это – внезапно потерять близкого человека.

В тот день, когда умер Бек, мама принесла домой китайские блюда – курицу в миндале, жареный рис и яичные рулетики. Настроение у нее было превосходное. До Дня благодарения оставались считаные часы, прогноз погоды обещал снегопад, а папа летел домой с Гавайев. Первый из двух перелетов он уже совершил и теперь должен был приземлиться в Вашингтоне, в аэропорту Рейгана, рано утром.

Пока мы ужинали, я думала о Беке. Прошло уже много времени после того, как я позвонила ему с извинениями. И теперь меня тревожило, как звучал по телефону его голос: устало, измученно, будто он заболевал. Правда, у него была напряженная учебная неделя, да и расписание тренировок плотное. И наверняка он плохо спал вчера ночью. Я-то уж точно почти не сомкнула глаз.

Я изо всех сил гнала прочь дурные мысли, когда у мамы зазвонил телефон.

В этом звонке было что-то не совсем реальное, как бывает, когда засыпаешь и все звуки еле различимы, мышцы расслаблены и веки отяжелели. Отчетливо помню, как мамино лицо исказил ужас. А потом она побелела как мел. Помню, как она упала на стул – у нее подогнулись ноги. Помню, как на глазах у мамы выступили слезы, пока она слушала Берни – слов мне было не разобрать, но я различала истерический тон.

Мама прижала ладонь к сердцу и сказала:

– Сейчас приеду. Через десять минут.

Наши с мамой взгляды встретились. Она потрясенно покачала головой, и у меня в груди все сжалось.

Бек!

Едва договорив с Берни, мама вскочила, подняла меня с места и крепко обняла.

– Бека увезли в больницу, – сказала она. – Берни и Коннору нужно поехать в Шарлотсвилл, так что я еду присмотреть за близняшками.

– Я тоже поеду в Шарлотсвилл.

– Нет, ты поедешь со мной. Ты нужна Норе и Мэй.

– Я нужна Беку!

– Лия, тебе нельзя ехать. Берни сказала… – Мама прикрыла рот ладонью, подавляя всхлип, и сквозь слезы закончила: – Там все серьезно.

Если бы меня пустили в больницу, Бек бы горы свернул, лишь бы меня увидеть.

Я расправила плечи, веря, что могу переубедить маму.

– Тогда я тем более должна поехать. Доеду сама.

– Ни в коем случае!

Я вздрогнула, в горле от паники встал ком.

Мама заглянула мне в глаза.

– Солнышко, мне так жаль. Ужасно жаль. Если бы я знала больше, обязательно бы тебе рассказала. Если бы тебе имело смысл ехать в больницу, я бы тебе разрешила. Но я не могу пустить тебя за руль в такое позднее время, да еще когда ты на нервах, а по прогнозам снегопад. Поедем со мной к Бёрнам. Мы нужны близняшкам. Это лучшее, что ты сейчас можешь сделать для Бека.

Я задыхалась от неизвестности.

С Беком мы говорили шесть часов назад.

С ним все было в порядке.

Я сказала ему: «Позвони мне позже».

А он сказал мне: «Я люблю тебя, Амелия Грэм».

Он умер в самой безопасной ситуации – в собственной чертовой постели, во сне.

Сегодня мои родители сядут в самолет, поднимутся на тысячи километров в воздух и полетят на Восточное побережье. Если по дороге случится катастрофа – если они погибнут – и нашим последним разговором останется та перепалка, я никогда себе этого не прощу.

Еще секунда, и я сбегу вниз по лестнице, чтобы извиниться, сказать то, что я чувствую: простите, простите за все, – но тут слышу, как захлопнулась дверца машины. Выглянув в окно, вижу маму на пассажирском сиденье «вольво». Папа укладывает вещи в багажник. Вид у него раздавленный, будто кто-то плюнул ему в душу. Он обходит машину, садится за руль.

У меня внутри все сжимается от чувства вины.

Темные тучи все плотнее заволакивают небо, и округа погружается в лиловые сумерки. Вот сверкнула молния, а через несколько минут следует раскат грома.

Папа заводит машину, задним ходом отъезжает от дома.

Все, родители уехали. В Вирджинию. Без меня.

⁂

За окнами лупит дождь, заливая весь Ривер-Холлоу, но в доме царит жутковатая тишина. Родители уехали всего несколько часов назад, но мне уже не хватает цоканья собачьих когтей по паркету, исторических подкастов, которые вечно слушает папа, маминого звяканья посудой на кухне.

Мама прислала сообщение уже после посадки. Рейс не отменили из-за погоды – благодаря короткому затишью самолет вот-вот поднимется в воздух.

Я должна быть с родителями.

Верчу эту идею в голове, произношу вслух:

– Я могла бы выдержать поездку в Вирджинию. – Поначалу я говорю нерешительно. – Обняла бы Берни, Коннора, близняшек. И на церемонии присутствовала бы. Ради Бека.

Бек бы этого хотел.