Он хотел бы много чего еще: чтобы я полагалась на свое чутье, рисковала, воплощала свои мечты.

А я плыву по течению.

«По течению способна плыть даже дохлая рыба», – любит говорить папа.

Я могла бы поехать в Вирджинию.

И не теоретически: сумку можно собрать хоть сейчас. Сесть в машину, ехать всю ночь. И прибыть в Роузбелл – смотрю на часы – завтра на рассвете.

Я могу поплыть против течения.

Буря снова усиливается. Господи, вот фигово будет, если электричество отключится.

Взгляд мой падает на магический хрустальный шар на столе. Я обращалась к нему столько раз, что наизусть знаю его скромный перечень из двадцати возможных ответов. Пять утвердительных, пять отрицательных, пять раздражающе неопределенных. Если я задам шару вопрос, который неотвязно крутится у меня в голове, есть немалая вероятность, что ответ будет положительным. Но сейчас я не хочу, чтобы игрушка решала за меня.

Я знаю, что мне делать.

Полная решимости отправиться в путь, подхожу к шкафу. Внезапно мне кажется, что в воздухе повеяло холодком, будто мимо пронесся порыв ветра. По коже пробегают мурашки. Окно? Закрыто, и в него хлещет дождь. Все как обычно. Кроме… моей доски с фотографиями над столом. На пробковой поверхности появилось пустое место, потому что одна фотография спорхнула на стол.

Я поднимаю ее, переворачиваю. И у меня перехватывает дыхание под взглядами тех, кто на снимке. Бёрны и Грэмы – две семьи снялись вместе на мой шестнадцатый день рождения. Как будто в прошлой жизни, которая была тысячи лет назад. Я в центре кадра – сияющая, в коротеньком платье фасона бэби-долл, а через плечо у меня перекинута атласная лента с надписью «Прекрасные шестнадцать». Бек держит меня за руку и смеется, пока его младшие сестренки кружатся размытыми пятнами на переднем плане. Родители стоят по краям: мои мама и папа рядом со мной, Коннор и Берни – с Беком.

Все вместе, ввосьмером, как и было предначертано судьбой.

Только вот судьба ошиблась.

А может, и нет.

Мы с Беком провели вместе шестнадцать прекрасных лет. Он научил меня любить жизнь и сопереживать другим. Показал, как находить смешное даже в самых ужасных ситуациях. Благодаря ему я научилась приживаться там, куда пересадят.

Он любил меня, не требуя ничего взамен.

Но судьба и вечность – не одно и то же.

Я неверно истолковала давнее предсказание, которое мама получила от гадалки, и эта ошибка дорого мне обошлась.

И все-таки с каждым днем мне легче.

«Все, что могу тебе сказать, – сердце твое исцелится».

Провожу кончиком пальца по улыбающемуся лицу Бека на снимке.

Я поступаю правильно.

Капитуляция

Семнадцать лет, Теннесси

Я мчусь сквозь потоки дождя на своей «джетте», с чемоданом в багажнике, нервы на взводе, и надеюсь, что Айзея окажется дома. Мне обязательно надо повидаться с ним перед отъездом.

Дверь открывает Марджори и с трудом пытается улыбнуться.

– Ох, ты же сейчас промокнешь до нитки. – Она манит меня в дом. – Айзея не сказал, что ты приедешь.

– А он и не знал, – сознаюсь я. – Ничего, что я без предупреждения?

– Конечно! – Глаза у Марджори красные, опухшие, а в рукав засунут платочек – так делала моя бабушка, прежде чем включить грустный фильм. – У нас сегодня выдался тяжелый день, – сообщает она. – Айзея будет рад тебе. Поднимайся к нему.

Но дверь его комнаты закрыта. Я тихонько стучусь.

– Да? – надтреснутым голосом отзывается он.

– Привет. Это я.

Секунда – и дверь распахивается.

Айзея ведет меня к кровати, садится рядом, облокотившись на колени и закрыв лицо руками. Испускает тяжелый вздох, будто у него камень на сердце. Хотя я и промокла, притягиваю его к себе. Он судорожно, прерывисто вздыхает, его душит печаль. Так мы сидим на его кровати, под крышей его дома, пока гроза не уносится на восток и напряжение не отпускает Айзею. Он снова вздыхает, теперь спокойно, потому что – я начинаю это понимать – может довериться мне и знает, что я буду рядом.

Он выпрямляется, проводит ладонью по лицу. Наши взгляды встречаются.

– Привет, – произносит он, будто я только что вошла.

Глажу его по лбу, подбородку, разгоряченной щеке. Мне бы эликсир или волшебную палочку, чтобы исцелить его боль! Теперь я как никогда понимаю, что такое горькая радость. Что Найя вернулась домой – наилучший исход для девочки и ее мамы, но в то же время для ее временного брата это ужасный удар.

– Хочу сказать тебе кое-что важное, – начинаю я, – только вот… не знаю, поможет ли.

– Не поможет. Черт, так больно было смотреть, как ее увозят.

– Ты такой замечательный брат.

Айзея смотрит на меня горестно:

– Уже нет.

– Да, – твердо отвечаю я. – Не надо так. Не отметай то, как ты повлиял на нее, а она на тебя. Когда кого-то теряешь, его след в твоем сердце все равно остается навсегда.

Айзея, кивнув, закрывает глаза.

Думаю, он понимает: это не пустые сантименты.

Однако уже поздно. У меня впереди десять часов за рулем, да еще предстоит обогнать грозу.

– Я уезжаю, – сообщаю я.

Глаза Айзеи широко распахиваются.

– На несколько дней, – торопливо поясняю я. – В Вирджинию. Я должна там кое-что сделать и, если не тронусь в путь сейчас, струшу и отступлюсь.

– Погоди – ты что, на машине поедешь? Одна?

– Я справлюсь.

– Лия… А твои родители что?

– Они не знают. Они уже в пути – летят в Даллес. Я сказала им, что не хочу ехать, а теперь вот передумала. Я просто… сама себя не очень понимаю. Но, если не поеду, буду сожалеть. Точно знаю.

Айзея, склонив голову набок, смотрит на меня и неодобрительно, и сочувственно. Ясное дело: по его мнению, мне незачем ехать одной темной ночью, но сочувствует он от души.

– Я так понимаю, ты спешишь поставить точку, – произносит он. – Поверь – понимаю. Но точка далеко, до нее пилить примерно тысячу километров. Многовато для поездки в одиночку. Что, если ты устанешь?

– Буду пить энергетики. – Пожимаю плечами. У меня не было времени прикинуть эти «Что, если».

– А если заблудишься?

– Ни в коем случае. GPS.

– А если колесо спустит?

– Поменяю. Меня папа научил.

Айзея улыбается – такого ответа он не ожидал. И все-таки не отстает:

– Мне крайне не нравится, что ты поедешь так далеко совсем одна. Мало ли что может случиться.

Моя решимость начинает таять. Я хочу поехать в Вирджинию – мне нужно поехать, – но не хочу, чтобы Айзея за меня переживал. Я не стану взваливать на него этот груз.

«Пожалуйста, не проси меня остаться», – мысленно молю я.

– Лия… – произносит Айзея, и я напрягаюсь. – Давай я поеду с тобой.

Из прошлого в будущее

Семнадцать лет, Теннесси

Не прошло и десяти минут, а мы уже закидываем сумку Айзеи в мой багажник.

Марджори под зонтиком выходит проводить нас.

Ей не улыбается то, что Айзея уедет из города, но она выслушала его и согласилась. Тотчас отправилась на кухню и проворно собрала нам с собой еду и питье. В прихожей обняла Айзею и сунула ему в карман куртки пачку купюр.

– На всякий пожарный, – с этими словами Марджори чмокнула в щеку его, а потом и меня.

Сначала машину веду я. Айзея притих и смотрит в окно, за которым проносится непогожая ночь. У меня нет сил поддерживать разговор. Я все думаю о том, как в последний раз путешествовала этим маршрутом, с востока на запад. Насколько была подавлена, но уверена в своих дальнейших шагах. А сейчас все с точностью до наоборот: я настроена бодро и большую часть времени по-настоящему счастлива, но вот будущее кажется черной дырой – бездонной, таинственной и пугающей. Так что мы молчим, и тишину заполняет лишь музыка. Спасибо Паломе, она прислала мне целый плейлист, после того как я известила ее об импровизированном путешествии и написала, что извиняюсь, но в эти несколько дней, когда к ней приедет Лиам, меня в городе не будет.

Проехав Ноксвилл, останавливаемся на заправке. Воздух пронизывающе холодный и неприятно сырой. Около колонок болтаются какие-то подозрительные типы. Я забегаю внутрь, спешу в туалет, потом беру мармеладных червячков и мятную жвачку. Пока расплачиваюсь, выглядываю в окно. Айзея стоит на ветру, прислонившись к багажнику «джетты» и сложив руки на груди, –