в палатке. Да и вообще вчерашняя ночь, казалось, была тысячи лет назад.

– А я думала – ты Мэйси, – слабо сказала я. – Я же решила, после вчерашнего ты меня и видеть не захочешь.

– Лия, не буду же я обижаться на тебя за пьяную вспышку. Ты просто… так отреагировала.

Я заставила себя открыть глаза и повернуть голову, чтобы лучше видеть его усыпанное веснушками лицо.

– Я знаю, что Тарин тебе не нравится – не в том самом смысле. Но я не уверена в себе. И повела себя как дура.

– Никакая ты не дура.

– Ну, Тарин наверняка думает, что я чокнутая.

– Да какая разница, что думает Тарин?

Если честно, никакой.

– А что думаешь ты сам?

Его пальцы пробежали по моим, по ладони, по запястью.

– Я думаю, что мне не нравится с тобой ссориться. И вчера ночью я мог бы уладить все получше. Тем не менее со мной тебе нечего бояться. – С напряженным лицом и тревогой в глазах Бек спросил: – Лия, ты мне не доверяешь?

– Всегда доверяла.

– А в нас двоих, вместе, веришь?

Над этим вопросом я задумалась. Если я доверяю ему, но не верю в нас, в наше общее будущее, то что не так?

Что-то не так со мной.

Да, со мной.

Несколько секунд я набиралась сил, чтобы выразить эту новую для меня мысль.

– Не знаю, кто я без тебя. Сколько себя помню, мы всегда были Беккет и Амелия. Целых два года проучились вместе в старших классах, а теперь ты уезжаешь и мне надо понять, как справляться самой и… я просто ужасно растеряна.

– А я, по-твоему, нет? – тихо спросил Бек.

– Может быть. Но ведь уезжаешь именно ты.

– А ты остаешься ждать… Это как отцовская командировка. – Бек помрачнел и очень печально сказал: – Мы могли бы сделать паузу.

Я сдавленно ахнула:

– В смысле – расстаться?!

– Ну да, на время. Пока не разберемся в себе и в этой чертовщине. Не знаю… Может, на расстоянии от меня тебе будет легче.

– Бек, ты именно этого хочешь? Расстаться?

– Черт, нет! Но если тебе это нужно – я как-нибудь переживу.

Надо же предложить такую невероятную чушь! Полный абсурд. Сама мысль о том, чтобы расстаться с Беком не только физически, но и эмоционально была невыносима. Я никогда бы не захотела жить без него.

– Не хочу я расставаться, – заявила я. – Ровно наоборот!

Плечи Бека расслабились, на лицо вернулось обычное добродушное выражение.

– Тогда я контрабандой протащу тебя в Содружество. Идет?

– Да если бы это было возможно!

Он наклонился ко мне и чмокнул в макушку. А когда отстранился, сказал:

– От тебя несет блевотиной.

Я засмеялась, и палатка завертелась у меня перед глазами. Тогда я зажмурилась и выдавила еще одно признание:

– Вчера вечером я планировала заняться с тобой сексом.

Бек хохотнул:

– Серьезно?

– Да, еще как. Пока не… сам знаешь.

– Пока я все не продолбал?

– Скорее уж пока я не напилась.

Бек снова провел пальцами по моей руке.

– Наш первый раз должен случиться не в палатке.

– Мэйси сказала то же самое!

Бек долго хохотал, потом отвел меня к «форраннеру», усадил на пассажирское сиденье и направил мне в лицо все дефлекторы кондиционеров, а сам пошел сворачивать палатку, убирать мусор и складывать наше барахло в багажник.

Несмотря на мучительное похмелье, я все равно была счастлива – ведь мне повезло существовать в одном мире с Беком.

Чат

Палома: Девочки, Южно-Калифорнийский отложил рассмотрение заявки Лиама. Досрочно он принят не будет. Только с общим потоком

Миган: Вот черт!

Лия: Ужасно сочувствую.

София: Но это ведь не отказ.

Миган: Но и не «да».

Лия: А какой у него запасной план?

Палома: Другие университеты, в которые он подавал документы на всякий случай, но они еще не ответили.

София: А какой у тебя запасной план?

Миган: Паломе не нужен запасной план, она ведь поступила.

София: Я имею в виду… ты куда-то будешь поступать, кроме университета Южной Калифорнии?

Палома: Нет, подруга, я – «троянка» до мозга костей.

София: Вот уверена, что он поступит в рамках оcновного набора.

Лия: И я уверена. Но, погоди, ты правда поедешь в Южно-Калифорнийский без Лиама?

Палома: Да, и еще как. Конечно, расстроюсь, но отказаться от своей мечты ради парня – ни за что.

Лия: Миган, а ты бы поехала в Остин Пи без Соф?

София: Да, отвечай честно!

Миган: Я имею право хранить молчание.

София: Я бы в такой ситуации хотела, чтобы ты поехала. Не стала бы тебя удерживать.

София: Анал=огично. А ты, Лия? Если бы все сложилось иначе?

Лия: Стала бы я поступать в другой университет, не к Беку?

Палома: Ага. Ты никогда об этом не задумывалась?

Лия: Задумывалась, пока мы не начали встречаться.

София: Он просил тебя подавать документы в Содружество?

Лия: И он просил, и я сама туда хотела. Честно, я думала, что не переживу разлуку с ним. Но теперь…

София: Что – теперь?

Лия: Теперь знаю, что переживу.

Броня

Семнадцать лет, Теннесси

Воскресным вечером мы с Айзеей встречаемся в «Овер Изи» – закусочной в центре города. Заведение маленькое, но атмосферное: пол в шахматную клетку и обложки музыкальных альбомов на стенах. Тут аппетитно пахнет фритюром и жареным мясом, и, хотя я уже ела лазанью с родителями после переписки с девчонками в чате, в животе у меня урчит.

Сажусь в кабинку напротив Айзеи. Мы заказываем газировку и по куску черничного и шахматного пирогов[19]. Когда я рассказываю Айзее, что моя вирджинская подружка Мэйси понятия не имела о том, что такое шахматный пирог, пока не познакомилась со мной и Беком, отпрысками двух гордых уроженок Миссисипи, он смеется.

– А твоя мама… – начинаю было я, но осекаюсь.

Что-то подсказывает мне, что мать Айзеи была не из тех, кто стоит в фартуке у плиты.

Он договаривает за меня:

– Пекла ли она пироги?

Я кручу в руках солонку.

– Или что-то еще.

– Нет. А твоя печет?

Пожимаю плечами – неохота хвастаться перед ним домашней выпечкой.

– Значит, печет, – заключает Айзея. – Лия, не стесняйся ты этого. Марджори все время печет. И Найя. Но в детстве… Мое детство сильно отличалось от твоего.

– Каким ты представляешь мое детство?

Айзея изучающе смотрит на меня – так, будто я задала вопрос с подвохом.

Я слегка толкаю его ногу своей:

– Я серьезно. Если бы тебе надо было предположить три факта о моем детстве, что бы ты сказал?

Подумав, Айзея загибает пальцы:

– Тебя никогда не беспокоило, будешь ли ты сегодня сыта. У тебя всегда были подарки под елкой. И твои родители тебя обнимали… и до сих пор обнимают.

Зря я задала этот вопрос.

Очень, очень зря.

Потому что если, как сказал Айзея, детство у нас было разное – значит, он-то беспокоился, будет ли сыт сегодня, и не получал подарков на Рождество и родители его не обнимали.

– У тебя было детство, какое должно быть у каждого ребенка, – говорит он, когда официантка приносит нашу газировку. – Не смей думать, что ты этого не заслужила.

Киваю, но не удерживаюсь от просьбы.

– Ты ведь можешь рассказать о детстве, – предлагаю я. – О своем прошлом. О родителях. О чем угодно из этого. Обо всем.

– Я и рассказываю. Психотерапевту.

Улыбаюсь:

– Я имела в виду – можешь рассказать мне.

– Ага, только я не намерен грузить тебя своими травмами.

Мой взгляд упирается в стол, отполированный локтями посетителей за десятки лет. Слишком быстро наш разговор коснулся серьезных тем, и теперь я тщательно взвешиваю слова, прежде чем снова посмотреть Айзее в глаза.

– Я многое могу выдержать.

Айзея берет мою руку в свои:

– Знаю. Но тут такое дело: если я расскажу тебе о своем детстве и как попал в опеку, то ты… ты будешь воспринимать меня иначе.

– Нет, не буду.

– Лия, ты начнешь меня