днем, когда поцеловала Бека в щеку. Она стояла к нему вплотную – я бы так не липла к чужому парню, бедро к бедру, щека к щеке. Я разрывалась между желанием уйти и выплеснуть остатки вина из своего стакана на ее невозможно блестящие волосы.

– Фу, – сказала Мэйси, проследив за моим взглядом. – Заместительница.

Между Беком и Тарин завязался полноценный разговор. Она так и жалась к нему. А он по-прежнему не отодвигался. Наоборот, наклонился к ней, чтобы лучше слышать, и в глазах его светился интерес. Бек тысячи раз смотрел на меня так. И мне в голову не приходило, что у него может быть такое же увлеченное выражение лица в разговоре с другими девушками.

Я подумала, что меня вот-вот стошнит.

Но я расправила плечи и залпом допила вино.

– Пойдешь со мной обратно к палаткам? – спросила я Мэйси.

– Конечно пойду, – воинственно ответила она.

Мэйси терпеть не могла женские подлянки.

Я резко развернулась, чтобы уйти. На глазах выступили слезы. И тут меня окликнули по имени – перекрикивая гомон и музыку.

Бек догнал нас и, слегка оттеснив Мэйси, поспешно ухватил меня за руку.

– Эй! – запыхавшись, сказал он. – Ты куда?

– А тебе не все ли равно? – О ужас, голос у меня предательски дрогнул. Я выдернула руку и сказала: – Тебе и без меня вон как весело.

Бек оглянулся на Тарин. Та внимательно наблюдала за нами. Потом повернулся ко мне, и вид у него был виноватый.

– Да мы просто разговаривали.

– Ага. Видела я ваши разговорчики.

– Эй, зачем ты так, – произнес Бек.

Я вскипела:

– А тебе бы понравилось, если бы я вешалась на шею чужому парню?

Бек спросил Мэйси:

– Сколько она успела выпить?

– Достаточно. – Мэйси пожала плечами.

– Я и трезвая бы разозлилась, – отрезала я.

И, спотыкаясь, обратилась в бегство, а тошнота уже подступала к горлу.

Мэйси последовала за мной.

А Бек – нет.

Что-то настоящее

Семнадцать лет, Теннесси

Мы с девочками спускаемся с трибун, смакуя последние глотки победы.

Сердце бешено колотится.

Айзея отыскал меня!

В разгар торжества он увидел меня с поля, разглядел мое лицо среди сотен других. Наши глаза встретились, и он улыбнулся мне. У меня мурашки бегут по коже, в глазах туман от счастья, волосы так и развеваются за спиной. До чего же хорошо! Ничего подобного я уже год не испытывала.

Входим в вестибюль спортзала – здесь по стенам ряды наград и десятки портретов «спортсменов года», галерея за многие десятилетия. У нас в «Роузбелле» тоже есть такой зал славы. Есть там и портрет Бека, снятый в выпускном классе, два года назад, осенью. Его рыжие волосы гармонируют с красно-золотой осенней листвой. Озорная улыбка, широкие плечи, веснушки. Это же фото висит дома у его родителей – в рамке из темного дерева.

Я замедляю шаг, будто Бек протянул призрачную, бесплотную руку, чтобы удержать меня.

Палома оборачивается – чего это я остановилась? Весь день с лица у нее не сходила улыбка – с тех пор, как Палома узнала, что ее приняли по программе досрочного поступления без обязательств в Университет Южной Калифорнии. Но сейчас взгляд ее серьезен и в нем вопрос.

Я стряхиваю с себя воспоминание, чувство долга, вину.

– Лия? – спрашивает Палома. – Все в порядке?

Киваю, но вообще-то я не уверена.

Нормально ли быть в порядке?

Мы выходим из вестибюля, и меня отпускает – мне легче, и в голове проясняется. Так у меня всегда. Перепады настроения, внезапные напоминания о том, что я потеряла и что обрела. Нам с подругами бьет в лицо зимний ветер, снова пробуждая во мне ту радость, которую пыталась вытеснить печаль.

Миган и Соф идут впереди по темным дорожкам. Мы обсуждаем игру, минута за минутой: «А ты видела, как он?..» – «Я глазам своим не поверила!» – «Черт, какой бросок!»

– Ну, мы на вечеринку к Молли, как договаривались? – уточняет наши планы Палома.

– Конечно! – говорит Миган. – Кто за руль?

Я и Миган приехали в «Рудольф» с Паломой. София присоединилась к нам после тренировки по волейболу, которая закончилась как раз перед баскетбольным матчем. Сегодня мы все ночуем у нее дома, потому что ее родители не станут нас дожидаться и проверять, не пахнет ли от нас алкоголем.

– Я поведу, – говорит София. – Палома, а твою машину можем забрать завтра.

По дороге к парковке и автобусному кольцу Миган описывает круг, раскинув руки, а за ней и София кружится на месте, и обе покатываются со смеху. Палома смеется, потом манит меня к себе.

– Я все видела там, на стадионе, – конфиденциально сообщает она. – Айзея. После свистка. Он высматривал тебя.

Можно было бы прикинуться, будто я не понимаю, о чем она, но мы дружим уже полгода, и Палома слишком хорошо меня знает.

– Ты правда думаешь…

– Да. Я правда так думаю, – с улыбкой перебивает она.

Мы проходим между двух корпусов – София и Миган все еще дурачатся впереди, а мы с Паломой хихикаем, взявшись за руки, ведь, хвала небесам, между мной и Айзеей все-таки что-то есть. Нечто большее, чем совместные занятия керамикой и флирт. Нечто большее, чем пережитое горе и душевный упадок. Нечто обнадеживающее, обещание будущего. Нечто подлинное.

В ночном воздухе отчетливо звенит мое имя.

Я резко оборачиваюсь, а со мной поневоле и Палома. Кто меня звал? Я оглядываю парковку. Школьный автобус, работающий на холостом ходу, выбрасывает в воздух клубы выхлопных газов. Через открытые окна видно баскетболистов из нашей школьной команды – какой же шум они подняли в автобусе!

Но окликнули меня не из автобуса. Айзея стоит в нескольких шагах от него, прямой, как струна, голова высоко поднята, руки на бедрах, и пристально смотрит на меня. Потом улыбается и зовет:

– Иди сюда!

В животе трепещут бабочки.

Палома легонько подталкивает меня вперед.

Миган складывает губы бантиком, изображая поцелуй.

София улыбается:

– Мы подождем тебя у машины.

Сердце мое переполняет любовь к подругам.

И я вприпрыжку бегу к Айзее.

Крещендо

Семнадцать лет, Теннесси

Он размашисто шагает мне навстречу по слабо освещенной парковке. Когда нас разделяют считаные шаги, Айзея распахивает мне объятия.

Сегодня вечером я – сплошной порыв, я живу только настоящим, я влюбляюсь – в другого, нового парня. И поэтому бросаюсь ему на шею и сбрасываю весь тот проклятущий балласт, который так долго таскала на себе.

Айзея со смехом подхватывает меня. Черные волосы, влажные после душа, свежий запах можжевельника и мяты.

– Ты потрясающе играл, – выдыхаю я.

Он смеется:

– Здорово, что ты пришла.

– Я же обещала.

– Ага. Но не все выполняют обещания, вот что.

Беру его лицо в ладони, нежно-нежно. И тихо говорю:

– Я – выполняю.

Он неотрывно смотрит мне в лицо. Я подаюсь еще ближе и заглядываю в его темные бездонные глаза и вижу, сколько в них оттенков и переливов.

Мне невыносимо хочется его поцеловать, и я думаю: а может…

Но нет, он привлекает меня к себе, крепко обнимает, и это приносит утешение, в котором я, оказывается, так нуждалась.

В ночном воздухе разливается удивительная тишина.

Я отстраняюсь и вижу, что все до единого баскетболисты прилипли к окнам автобуса. И пялятся на нас, а у Тревора – самая довольная ухмылка из всех.

А потом они разражаются дружными воплями одобрения.

Айзея оборачивается к ним и с тихим смешком произносит:

– Ну и придурки…

Я улыбаюсь:

– Они болеют за тебя.

– Они хотят шоу. – Айзея закатывает глаза. Выпускает меня из объятий, и я его – с большой неохотой – тоже. Стоит мне твердо встать на ноги, как он ловит мою руку. – К Молли едешь?

– Ага, а ты?

– Теперь еду.

⁂

Дом Молли, выдержанный в викторианском стиле, стоит у реки. На кухне нас встречают ряды бутылок со спиртным. Впрочем, Молли выставила и газировку, и чипсы, и крекеры. Когда мы с подругами входим на кухню, она раздает гостям стаканы как гостеприимная хозяйка. Молли обнимает меня. Теперь мы с ней подруги, потому что Айзея дружит с Тревором, – и меня это радует. Палома, Миган и я выбираем сарсапариллу[18], в которую щедро влита ванильная водка. София, наш водитель, ограничивается газировкой, и мы чокаемся за Палому и ее поступление в Университет Южной Калифорнии.

Я уже наполовину осушила вторую порцию и сплетничаю с девчонками в гостиной, когда с крыльца доносится громкое приветственное улюлюканье и аплодисменты.