– Я и так уже тебя жалею.

Айзея резко вздрагивает. Что я наделала! Но не договорить не могу:

– Я и так уже переживаю, что твои родители не смогли обеспечить тебе нормальное детство. Новые подробности тут ничего не изменят. Я всей душой переживаю, что у тебя все сложилось так плохо. Так что рассказывай, не рассказывай…

Айзея задумчиво изучает мое лицо, потом говорит:

– Почему мне так легко тебе довериться?

«Тебе он сможет довериться. А в твоей душе снова проснется вера».

Меня захлестывают чувства. Волна несется к берегу, она все быстрее, все выше, вот вздымается, вот поднимает пенный гребень, и россыпь мельчайших соленых брызг образует в воздухе радугу.

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – откликаюсь я. – Но вместо этого спрошу другое: почему тебя забрали от мамы и папы?

Айзея вздыхает – сдается:

– По множеству причин. Они были наркоманами. А дом – притоном. Еда – редкостью. Гигиена отсутствовала. В школу я почти не ходил. У меня никогда не было ничего из нужного: учебных принадлежностей, записок от родителей, ланча с собой. Я растил себя сам, пока родители убивали себя этой дрянью.

Он умолкает и смотрит на наши пальцы – мы ведь так и держимся за руки. Поднимает на меня глаза – в них пустота. Я боюсь, что он мысленно перенесся в детство, в родительский дом, снова стал тем несчастным ребенком, который старается выжить.

– Они меня ненавидели, – продолжает Айзея. – Я им попросту мешал – был препятствием на пути к очередной дозе. Если мне от них что и перепадало – завтрак, пара обуви, хоть какое-то внимание, – а я не проявлял достаточно благодарности, то потом горько за это расплачивался.

– То есть как? – едва слышно говорю я.

Айзея поводит рукой перед лицом.

– Нос у меня сломан не потому, что я в детстве был неуклюжим.

«С носом, кривым, как лесная тропинка…»

Сердце у меня норовит выпрыгнуть из груди, так исступленно и часто оно колотится. Больно думать о маленьком Айзее, голодном, брошенном, нелюбимом. Покалеченном теми, кто должен был о нем заботиться.

– Учителя обязаны сообщать о таких случаях, – объясняет Айзея. – Когда ребенок приходит в школу с вывихнутым плечом и налицо жестокое обращение, учителя должны звонить куда надо. Но служба опеки забрала меня не сразу. Там есть определенная процедура, обычно стараются сохранить семью, да еще и масса бюрократической волокиты. К нам раз в несколько недель наведывался социальный работник. Родители перестали употреблять и убедительно изображали, что все в полном порядке. Через полгода дело закрыли. Но вскоре после этого они снова сорвались. А потом, когда мне исполнилось восемь, мама родила второго ребенка. Девочку.

Я холодею от ужасного предчувствия.

Официантка приносит наш пирог, мы разнимаем руки, и она ставит на стол тарелки, кладет салфетки и приборы.

– Приятного аппетита! – бодро желает она.

Аппетит у меня пропал напрочь.

Айзея – тот как будто не замечает ни официантку, ни пирог. Он весь оцепенел, а выражение лица по-прежнему пугающе безжизненное.

Эксгумация прошлого дается ему нелегко.

– Ее звали Эмили, – продолжает он с застывшим лицом. – Она страдала коликами. Слово это я узнал уже позже, от Марджори. Эмили все время плакала. Родители обычно были настолько под кайфом, что им было плевать, так что я пытался успокоить маленькую сам – поил, кормил, переодевал, что там еще, – но она все плакала и плакала. Как-то ночью я проспал часов восемь подряд, а это мне не удавалось с самого ее рождения. Проснулся в панике, нутром почуял – что-то неладно. Она лежала в своей колыбельке, затихла. Лежала совсем неподвижно. И была похожа на куколку.

Я глотаю, потому что к горлу подкатывает. Лицо горит.

– Это твои родители?

– Они трясли ее, пока она не умолкла. Потом вмазались и вырубились. Я до сих пор не знаю, поняли ли они вообще, что она умерла, или им было без разницы.

Если раньше мы сидели напротив, теперь я пересаживаюсь под бок к Айзее. Он гладит меня по колену, я беру его под руку и кладу голову ему на плечо. Он прерывисто дышит. Айзея невероятно сильный и стойкий, но все-таки там, под броней, которой поневоле он оброс в детстве, – уязвимый мальчик, который больше всего хотел защитить крошечную сестренку.

– Когда ты в последний раз с ними виделся?

– В суде – мне было десять. Я выступал как свидетель обвинения. Их посадили на долгий срок. Знаешь, что самое мерзкое? Я долго терзался совестью из-за того, что упек их.

– В этом нет ничего мерзкого, Айзея. Нормальная человеческая реакция. – Я заглядываю ему в глаза. – Ты был Эмили хорошим братом, и Найе ты тоже хороший брат. Ты обязательно это знай.

Он улыбается, но в черных глазах все та же печаль – я его не переубедила.

– Я серьезно, – с жаром говорю я. – После всего того, что случилось, ты мог очерстветь. А ты… как свет.

Айзея заправляет мне за ухо выбившуюся прядку:

– Мне никто еще не говорил таких чудесных слов.

А потом он вспоминает про пирог, и мы делим его, как будто наши сердца никогда не ведали горя.

Этикетки

Семнадцать лет, Теннесси

– Целуется он замечательно, – произносит Миган, когда в понедельник утром я вхожу в библиотеку. – Угадала?

Я сажусь напротив нее и хитро пожимаю плечами.

– Да ну, давай же, – подначивает София, – рассказывай.

– Эй, девочки, Лия не обязана рассказывать, – вмешивается Палома, но мне подмигивает. – Только если сама захочет.

Улыбаюсь до ушей:

– Да, целуется он замечательно.

Они смеются так звонко, что библиотекарша недовольно смотрит на нас и потом грозит пальцем: потише! София негромко произносит:

– Ты светишься от счастья.

– Я и чувствую себя счастливой.

Палома сжимает мою руку.

– Родителям ты о нем рассказала?

– Пока нет. – Раньше я ничего не утаивала от мамы с папой, но теперь секретов у меня все больше. Скрывать от них Айзею, будто он нечто маловажное… Мне это совсем не по нраву. – Они любили Бека и до глубины души преданы его родителям. Сомневаюсь, что они меня поймут, – объясняю я девочкам.

– Есть только один способ выяснить, – произносит Миган.

– Знаю. Я им расскажу, со временем. В смысле, мы с Айзеей еще не определились, какие у нас отношения. Не хочу беспокоить родителей тем, что вполне может оказаться чем-то несерьезным.

– У вас с Айзеей все серьезно, – заявляет София.

– Но я не уверена, что мы вместе.

– Вы вместе, – убежденно говорит Миган.

Пожимаю плечами:

– Пока что я не хочу никому о нем рассказывать.

– Тогда поступай как чувствуешь, – решительно кивает Палома.

⁂

Позже, на занятии керамикой, я сижу на своем обычном месте. Сегодня приступаю к новому изделию – буду лепить домик из пластов глины, очередной пункт программы мисс Роббинс. Передо мной лежат глина, скалка и направляющие, но я пока не работаю – оказываю моральную поддержку Паломе, пока она пишет Лиаму, который ведет себя как последний козел. Это ее формулировка, не моя.

– Он до сих пор бесится, что его не приняли и поставили в лист ожидания, – объясняет она.

– Это я понимаю.

– И я тоже, но он хочет, чтобы я страдала вместе с ним и утирала ему слезки. Вообще-то у меня должна быть возможность отпраздновать свой триумф, нет?

– Конечно должна. Он все еще намерен приехать на весенние каникулы?

– Да, таков был наш план. Но сейчас все как-то подвисло в воздухе, понимаешь?

Я сочувственно улыбаюсь:

– Еще как понимаю.

У Паломы жужжит телефон – пришло еще одно сообщение. Она читает его и сердито скалится.

– Господи боже ты мой! – ворчит Палома. – Как маленький, честное слово. – Смотрит на меня, и я кожей чувствую, как она раздражена. – Если бы мы с ним сидели здесь и могли поговорить по-настоящему, было бы намного проще.

Я поправляю ей волосы:

– На расстоянии всегда трудно.

Пальцы Паломы быстро бегают по клавиатуре.

– Это с Лиамом трудно.

– Лиам даже не знает, как ему повезло, – важно произносит знакомый голос.

Айзея! Меня окутывают знакомые ароматы можжевельника и мяты, и по коже точно рассыпаются тысячи искорок.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – откликаюсь я, и лицо