Он гладит меня по шее теплой рукой, наклоняется, целует – как будто это само собой разумеется.

Палома прочищает горло. Убирает телефон в сумку и, подмигнув, спрашивает меня:

– Несерьезное, да?

Раздается звонок на занятие, и она идет к стеллажу, чтобы снять оттуда свой глиняный домик – она-то начала его лепить еще на прошлой неделе.

Айзея садится рядом со мной. Тычет пальцем в бесформенный ком глины и переспрашивает:

– Несерьезное?

– Девчонки во время классного часа хотели узнать, что у меня нового.

Айзея неуверенно улыбается.

– И ты им сказала, что между нами что-то несерьезное?

– Я сказала, что мы с тобой это не обсуждали.

Айзея придвигает меня к себе вместе со стулом. Потом тихо спрашивает:

– Так вот ты как это воспринимаешь? Как нечто несерьезное?

Быть рядом с ним – все равно что держать свое колотящееся сердце в ладонях. С Айзеей я счастлива так, как не была счастлива уже больше года. Благодаря ему я всерьез задумываюсь: а что, если у меня и правда получится начать все сначала? Но я в ужасе – я просто парализована страхом перед неизвестностью. Как воспримут все это мои родители? А Берни и Коннор? Как у нас с Айзеей все будет после окончания школы?

И если я признаюсь себе, что с Айзеей у меня все серьезно, значит, я правда насовсем распрощаюсь с Беком?

– Меня несерьезное не интересует, – говорю я.

– И меня тоже. – Айзея расслабляется, по нему сразу видно. – Думаешь, нам вообще нужен какой-то… ярлык?

Я ступаю на неизведанную территорию. Нам с Беком такой разговор никогда не требовался. Нашу пару принимали как данность. У нас все было взаимно. С Айзеей – сплошные вопросы. Однако я радуюсь, что он их задает. И ценю, что отдает столько же, сколько берет.

– Я не против ярлыков.

Айзея достает из рюкзака ручку. Протягивает мне раскрытую ладонь, я вкладываю в нее свою руку. Он что-то рисует.

– Значит, я на тебя всерьез запал, а тебе я просто нравлюсь.

– Ты мне больше чем просто нравишься…

Айзея сосредоточенно рисует у меня на запястье какое-то насекомое и, улыбаясь, спрашивает:

– А если я буду называть тебя своей девушкой?

– Тогда я буду называть тебя своим парнем.

Он поднимает глаза, и мы улыбаемся друг другу, но потом я замечаю у него за плечом возвращающуюся Палому.

– Сейчас у нас будет компания, – сообщаю я, – поэтому, если не хочешь дать повод для новых обсуждений, топай за своим домиком.

Айзея кивает и пририсовывает стрекозе у меня на запястье закрученные усики. Потом надевает на ручку колпачок и встает, мимолетом погладив меня по плечу.

– Ну? – Палома плюхается на свой табурет.

– Вы были правы, – отвечаю я, пока она освобождает глиняный домик от пленочной обертки. – Все серьезно.

Палома довольно улыбается.

– Детка, я нахожусь рядом с вами двоими уже достаточно долго, чтобы это понять.

Свидания

Когда семестр только начался, кладовка при керамической мастерской была просто темной пыльной комнаткой, где хранятся художественные материалы.

Теперь это страна чудес, кладовая соблазнов.

Легкий толчок носком, кивок, игривое подмигивание.

Ей лишь бы поймать его взгляд.

Он встает первым и идет обычным маршрутом, по пути невинно улыбаясь учительнице.

Ты бы еще сложил руки за спиной и насвистывал песенку, думает она, давясь смехом, а сама уже поднимается, чтобы пойти за ним.

Их свидания длятся считаные минуты.

У нее кружится голова от того, как он будоражит все ее чувства, как сильно он нужен ей – даже когда он рядом.

Ради него стоит рисковать. Он берет ее за руки и целует в губы.

От его касаний она загорается, как факел.

Она тянет его за собой, прячась за полузакрытой дверью кладовки. А потом тоже разжигает в нем огонь.

Он убирает волосы с ее лица и говорит:

«Я мог бы вот так целую вечность».

Песочные часы

Шестнадцать лет, Вирджиния

Мне казалось, что последние летние дни с Беком утекают, как песок сквозь горлышко песочных часов.

В конце июня мы с родителями и с Бёрнами поехали на Рехобот-Бич, где сняли домик прямо на берегу океана. Днем мы с Беком развлекали близняшек, резвясь в волнах, а вечерами вдвоем гуляли по пляжу. Под полуденным солнцем ели сэндвичи с арахисовым маслом и медом, на ужин – свежевыловленных крабов и местное мороженое на десерт. В Роузбелл мы вернулись загорелые и довольные.

Как-то в начале июля мы встали ни свет ни заря и поехали в Уильямсбург. Когда парк развлечений «Буш-Гарденс» открылся, мы вошли в него одними из первых. Покатались на любимых американских горках, погладили тяжеловозов-клейдесдалей, поели жареных колбасок и попробовали десерт «Воронка». Гуляли мы до самого закрытия парка. В «форраннере», по дороге домой, я вцепилась в руку Бека, переживая, что времени у нас остается все меньше.

Летние дни пролетали один за другим, а мы старательно вычеркивали пункты из нашего списка «Что сделать в Вашингтоне, пока Бек не уехал в университет». Мы погуляли по Эмбасси-Роу, полакомились «тартами Теда» – свежевыпеченной версией поп-тартс – в кафе «Тедс Булэтин», обошли пешком остров Рузвельта. Мы водили Нору и Мэй в парки по всему городу. Играли в настольные игры с родителями. Зависали на вечеринках с Раджем, Стивеном, Уайаттом и Мэйси. Ходили в дорогие рестораны и устраивали домашние киномарафоны в пижамах.

А потом, душным августовским днем, в субботу, наше время истекло.

Я приехала к Бёрнам попрощаться. Машина Коннора уже стояла на дорожке у дома, загруженная картонными коробками; еще там была пара чемоданов и несколько пластиковых контейнеров. Содержимое каждого было мне известно, потому что последнюю неделю я помогала Беку укладывать вещи. Здесь было все: его одежда, кроссовки, эспандеры, турник для дверного проема. А также новые полотенца и постельное белье, которое выбрала Берни, потому что ее сыну было глубоко безразлично, как оно выглядит. Бек отобрал с собой десяток любимых книг, но я сомневалась, что у него будет время их перечитывать. Еще он взял тетради, ручки, калькулятор для построения графиков. Новый ноутбук. Фотографии родителей, сестер и нас с ним – в рамках. Все было аккуратно сложено, завернуто и упаковано – целая жизнь в кузове пикапа.

Мне пришлось отвести глаза. Потому что когда я смотрела на вещи Бека, готовые к путешествию за сотню с лишним километров на юго-запад, где их выгрузят в общежитскую комнату и где они останутся – вместе с Беком! – мне хотелось рыдать в три ручья.

Так что я отвернулась от пикапа и пошла в дом. Слышно было, как на кухне Коннор, Берни и близняшки обсуждают, что взять в дорогу для перекуса. В Шарлотсвилл надумали ехать всем семейством: Бек с отцом в пикапе, а Берни с девочками – в ее «субару». «Форраннер» Бека оставался дома, потому что, по словам его хозяина, с парковкой в университете засада. Бёрны и меня приглашали поехать с ними, но, как бы мне этого ни хотелось, я подумала, что семья Бека переживает из-за его отъезда не меньше меня и не нужно мешать их прощанию. Кроме того, я точно знала, что, стоит мне переступить порог студенческой комнаты Бека, выволакивать меня оттуда придется силой.

Нора громко болтала про изюм, Мэй настаивала, что крекеры-рыбки гораздо лучше, а родители рассеянно унимали девочек. Я спустилась на цокольный этаж, в комнату Бека.

Он сидел на кровати с телефоном в руке.

– Как раз хотел тебе написать, – с улыбкой признался он. – Мы уже скоро отправляемся.

Я ударилась в слезы.

Бек вскочил и обнял меня:

– Черт, Амелия! Я не хочу, чтобы ты грустила.

Я приникла к нему и плакала, плакала, пока не осипла. Потом отступила, лямкой майки утерла разводы туши под глазами. Глубоко вдохнула и взяла себя в руки, потому что не хотела, чтобы он уезжал в Шарлотсвилл, оставляя меня в раздрае.

– Все хорошо, – сказала я. – Я нормально. Я от-лич-но.

– Врунишка.

– Бек, правда. Честное слово. Я так рада, что ты едешь воплощать свою мечту!

– Нашу. – Он чмокнул меня в макушку. – И, если я недостаточно четко это сказал, повторяю: скучать по тебе буду каждую секунду.

– Бек! – позвал Коннор. – Пора в дорогу!

Берни, утирая