слезы, уже пристегивала близняшек в детских автокреслах. Коннор, который никогда не разводил сантименты, подбрасывал на ладони ключи от машины.

Оставив Нору и Мэй в работающей машине, Берни подошла к нам с Беком и обняла нас обоих. Она все еще плакала.

– Господи Иисусе, мам, – сказал Бек. – Часа через два увидимся.

– В один прекрасный день, когда твои дети расправят крылышки, ты меня поймешь.

Мы с Беком переглянулись. Я рисовала себе ту же картину: пройдут десятки лет, и мы с ним будем стоять возле дома, совсем как Берни и Коннор, и выпускать наших птенчиков из гнезда. Я прикусила губу и велела себе стойко выдержать этот день, который твердо считала худшим в том году.

Бек сказал:

– Ну, хватит мучить Лию.

Берни кивнула, потом крепко обняла меня:

– Переживем, девочка моя.

– Я знаю. Хорошей дороги.

Она сжала мое плечо, потом села за руль «субару». Коннор уже был в кабине пикапа и завел мотор. Бек притянул меня к себе; я обнимала его словно последний раз в жизни и всей душой надеялась, что разлука пролетит быстро.

Когда мы расцепились, он шмыгнул носом и сказал:

– Ну вот, теперь эта хрень стала реальностью.

– Беккет, не раскисай передо мной, – попросила я.

– Ни-ни. Скоро увидимся?

– Совсем-совсем скоро.

Он сел рядом с отцом, и пикап покатил по улице, увозя Бека из моего мира.

Обманщица

Семнадцать лет, Теннесси

Днем в субботу родители отправляются на свидание – чего не делали уже лет сто.

– В кино, а потом поужинать, – сообщает папа, завязывая шнурки на кедах «Адидас». – Точно не хочешь с нами?

– Абсолютно точно, – отвечаю я. Даже если бы они не выбрали романтическую комедию и бистро со столиками на двоих, я бы ни за что не стала мешаться у них под ногами.

И вообще, у меня свое свидание.

Мама вприпрыжку спускается по лестнице. На ней платье в цветочек, белые кеды «Вейя» и потертая джинсовая куртка, которую она позаимствовала из моего шкафа. Светлые волосы уложены, вид свежий и радостный.

– Господи боже, Кэм. – Она смотрит на потертую папину обувь. – Ты пойдешь в этих страшилищах?

Папа смотрит на меня:

– Милли, тебе-то они нравятся?

– Очень-очень, – отвечаю я и украдкой поглядываю на часы. Если родители сейчас не выметутся, я опоздаю.

– Вот будет у тебя следующий перевод на новое место, я их точно отдам на благотворительность.

– Даже не думай! – возмущается папа, изображая ужас.

Мама картинно разводит руками:

– Переезды – это такая суматоха. Вечно вещи теряются…

– Все мои студенческие футболки, – жалуется папа, будто утратил подлинное сокровище. – Как не бывало!

– Ну, хватит. – Я треплю его по плечу и слегка подталкиваю к выходу. – Народ, если сейчас не выйдете, опоздаете в кино. Повеселитесь как следует!

С крыльца наблюдаю, как они усаживаются в «вольво». Папа что-то говорит маме. Она с улыбкой опускает голову – наверняка папа отвесил комплимент, да еще какой-нибудь с перчинкой. Машина трогается с места. Вид у них такой, какой был до отъезда из Вирджинии, до смерти Бека, до того, как жизнь наполнилась сложностями.

Я сглатываю кислый привкус вины.

Знай они, какие секреты я скрываю, не было бы этой беззаботности.

Наполняю миски Майору, натягиваю худи, мажу губы бальзамом. И ухожу на баскетбольную площадку.

Айзея уже там, с Тревором и Молли. Они дурачатся и посылают друг другу невероятные пасы. Когда Тревор забивает дальний трехочковый, Молли подскакивает к нему и целует в щеку. Вот тут-то Айзея замечает меня, и его лицо, перекошенное от досады из-за удачного броска Тревора, преображается. Он подбегает ко мне, берет за руку и крутит на месте.

– Ну-ка, объясни, почему в спортивных шмотках ты тоже секси? – спрашивает он.

Я смеюсь. На мне угольно-серые легинсы для бега, черные «найки» и светло-голубое худи. Вжикнув молнией, показываю, что под ним: футболка нашей баскетбольной команды – я купила ее в школьном магазине.

– Решила, раз я теперь встречаюсь со звездой баскетбола, надо соответствовать.

Его ладонь касается моей щеки, губы встречаются с моими. Мы целуемся – приветствие, наполняющее меня теплом. А потом рука Айзеи скользит по моему подбородку и шее, и его пальцы замирают на воротнике футболки.

– Люблю такое, – тихо говорит он.

Меня захлестывают эмоции. Я еще никогда не слышала от него этого слова. Всего лишь мимолетное замечание о футболке, но ведь Айзея мог выбрать из десятка других глаголов. И поэтому сейчас его выбор кажется мне судьбоносным – так же, как и выбор, который мне предстоит сделать, прежде чем я сегодня лягу спать и завтра проснусь, помня о нем.

Неужели Айзея и правда влюбляется? Когда наши взгляды встречаются, я вижу, что его глаза сияют. И тембр у него для меня совершенно особенный – медовый. А когда мы касаемся друг друга, в Айзее словно разжимается какая-то пружина – наверное, точно так же его отпускает напряжение, когда он ложится в постель после долгого дня. Любовь ли это? Или понимание, что тебе хорошо и спокойно с кем-то другим?

Иногда мне кажется, что и я уже влюблена.

Но, едва в голову закрадывается эта мысль, ее сразу заглушает другая: «Обманщица!» – и я беспокоюсь, что оказываю Айзее медвежью услугу, предлагая ему лишь часть целого.

Потому что, сдается мне, я не способна полюбить кого бы то ни было так, как любила Бека.

Привстаю на цыпочки и снова целую Айзею. Он отвечает на поцелуй, привлекает меня к себе. Сердце мое трепыхается, как птичка в ладони.

Может быть… вероятно… А если все-таки?

– Айзея! – орет Тревор. – Ну, мы играем или нет?

Айзея выпускает меня, закатывает глаза:

– Играем, играем.

Некоторое время мы тусуемся на площадке, парни азартно бросают мяч, пасуя нам с Молли, когда мы достаточно внимательны, чтобы его поймать. В какой-то момент Молли, промахнувшись, с разбега вспрыгивает на спину Тревора. Он со смехом подхватывает ее под ноги.

– Ты мне обещал, что мы пойдем есть замороженный йогурт, когда вы наиграетесь, – напоминает она. – Может, пора уже…

– Пора, – соглашается Тревор. Смотрит на нас с Айзеей. – Народ, вы с нами?

– Нет, идите вдвоем, – отвечает Айзея.

Тревор и Молли удаляются, я смотрю им вслед и спрашиваю:

– Не любишь замороженный йогурт?

– Почему, вполне. Просто сейчас больше хочется печенья.

– И мне. – Смотрю, который час. Наверное, фильм, на который пошли родители, уже заканчивается, а значит, они скоро поедут в ресторан, а значит, у меня до их возвращения еще час с лишним. – Хочешь в пекарню? Можем дойти до моего дома и взять машину.

Айзея зажимает мяч под мышкой, берет меня за руку, и мы пускаемся в путь.

Мы как раз сворачиваем на подъездную дорожку к дому, когда из-за угла показывается серебристый седан. Я замечаю его краем глаза, но мне все равно – настолько меня заворожил смех Айзеи и тепло его руки. Седан замедляет ход и останавливается перед нами. Но я все равно не сразу соображаю, в чем дело.

Мамин «вольво»! За рулем папа, а мама сидит рядом.

Сердце у меня падает.

Папа опускает стекло со своей стороны.

Поднимает на лоб солнечные очки.

Глаза у него как холодная сталь.

Мама просто сидит, приоткрыв рот.

Я выпускаю руку Айзеи.

– Лия, – произносит папа.

– Я думала, вы собирались в ресторан, – бесцветным голосом говорю я.

– Мы уже оттуда, – отвечает мама, переводя изумленный взгляд с Айзеи на меня.

Я делаю шажок в сторону от него.

– Билеты на фильм кончились, так что в ресторан мы пошли пораньше. – Папа откашливается. – Ты намерена представить нас своему… другу?

Смотрю на Айзею. Лицо у него непроницаемое.

– Айзея, – хрипло произношу я. – Мои родители – Кэм и Ханна.

– Полковник и миссис Грэм, – поправляет папа.

Меня сейчас стошнит. Никогда, никогда в жизни он не требовал, чтобы мои друзья обращались к ним с мамой так официально! Когда я впервые позвала домой Палому, Миган и Соф, папа держался дружелюбно и буднично, а Бек вообще всегда называл моих маму и папу просто по именам.

– Приятно познакомиться, – отвечает Айзея. – Мы с Лией просто…

– Гуляли в парке, – вклиниваюсь я. – Айзея проводил меня домой.

Он бросает на меня быстрый взгляд искоса. Я думала, он смутится, или разозлится, или встревожится. Но лицо