столе, прислушиваюсь, не проснулись ли родители. Да, слышно, как наверху шумит вода, раздаются приглушенные голоса.

Пищит таймер духовки. Я вынимаю пирог, ставлю остывать, и тут родители спускаются на кухню – папа в трениках и футболке со «Звездными войнами», мама во фланелевой пижаме.

Она улыбается, но при виде кофейного пирога настороженно приподнимает брови.

– Ты сегодня ранняя пташка, – со сдержанным оптимизмом замечает папа.

– Я приготовила завтрак.

Мама изучает обсыпку на пироге.

– Пахнет вкусно. Какой чудесный сюрприз!

Папа достает чашки из буфета, мама наполняет сливочник. Нервно барабаня пальцами по кухонному столу, я наблюдаю, как они наливают себе кофе, и отчаянно надеюсь – ну пусть разговор пройдет легче, чем я ожидаю.

Мы садимся за стол, нарезаем пирог.

И, пока храбрость еще не покинула меня, я выпаливаю:

– Получила ответ из Университета Содружества.

Мама не доносит кусочек пирога до рта – рука с вилкой застывает в воздухе, а сама она смотрит на меня с неприкрытым волнением. Папа, который уже успел откусить, дожевывает с таким видом, будто ест опилки. И глотает с трудом.

– Ну, и? – спрашивает он.

– Я поступила.

Сколько я когда-то мечтала об этой минуте! Но это было еще до смерти Бека, а потом я поняла, как молниеносно порой рушатся планы и как хрупки надежды. Когда-то я представляла, как торжественно объявлю, что меня приняли, а потом сниму толстовку и все увидят футболку с эмблемой Университета Содружества – орлами. Родители так и ахнут от радостного изумления. Обнимут меня, скажут, как повезло Университету Содружества, что я подала в него документы, и какая интересная жизнь мне предстоит! А потом, фантазировала я, мы отправимся ужинать с Бёрнами, которые будут так же за меня рады. Будущее рисовалось мне в самых радужных красках.

Реальность оказывается совсем, совсем иной.

Папа складывает руки на груди.

Мама складывает руки на груди.

Майор подходит к столу, что ему вообще-то строжайше запрещено, и кладет голову мне на колени. Я чешу его за ухом и жду, пока кто-нибудь что-нибудь скажет наконец.

Мрачное молчание нарушает папа:

– Что ж. Не удивлен.

Мама кивает:

– Ты как раз такая студентка, каких ищет Университет Содружества.

Пожав плечами, папа добавляет:

– Ты как раз такая студентка, каких ищут большинство университетов.

Мама интересуется:

– А из остальных мест, куда ты подавала документы, тебе ответили?

Документы я больше никуда не подавала.

– Пока нет, – смахиваю со стола крошки сахара.

Месяцами меня терзало чувство вины за то, что я солгала родителям. Но теперь чувство вины заслонила обида. Родители вообще не обрадовались, не выразили гордости, и это для меня ужасный удар. Не так-то просто попасть в университет, не говоря уж о том, как непросто попасть в одно из самых престижных учебных заведений Вирджинии. И что же? У мамы и папы такой вид, будто я прошу их внести залог, чтобы меня выпустили из тюрьмы.

Я что, слишком многого ожидаю? «Молодец, дочка» или там «поздравляем» – это непомерный запрос?

– Университет Содружества – хороший, – тихо говорю я.

– Разумеется, – отвечает мама.

– Но подходит ли он тебе? – риторически спрашивает папа.

– Ты обещала сохранять непредвзятость, – напоминает мама.

Папа кивает:

– Обещала, что рассмотришь разные варианты.

Внутри у меня все болезненно сжимается.

Он пришел бы в ярость, если бы знал, что вариантов у меня нет.

Но… что, если он прав?

Я могла бы подать документы на досрочное поступление в Университет Содружества, но не по обязывающей программе. Я могла бы разослать заявления в Университет Джорджа Мейсона, в Техасский, в Остин Пи, в Миссисипский и в Тихоокеанский университет Сиэттла. Я бы ничего не потеряла, сделав это. Но я уперлась и проигнорировала родительский совет – а ведь совет был вполне стоящий! – и вот теперь мне придется идти в Университет Содружества, хочу я того или нет.

Надо сказать родителям. Признаться им во всем прямо сейчас. И настоять на своем.

«Я обязана пойти именно в Университет Содружества. Я больше никуда не подавалась. Мне уже почти восемнадцать. Это мой выбор».

Ну и буду выглядеть капризной эгоистичной соплячкой.

Я хочу, правда хочу учиться в Университете Содружества.

Грудную клетку распирает изнутри, словно под ребрами раздувается воздушный шар. Я как в ловушке – и в этом доме, и в собственной жизни.

– Лия, солнышко, дыши глубже, – советует мама.

На кухне слишком жарко от духовки, и от спертого воздуха у меня в голове туман.

– Все уладится, – говорит папа таким тоном, будто обращается к несмышленому малышу, выронившему мороженое.

Сейчас взорвусь и наору на него. На них обоих.

– Пойду к себе, – отчеканиваю я и резко встаю.

Родители встревоженно переглядываются.

Ах, значит, вот теперь они запереживали о моих чувствах?

– Может, сначала доешь завтрак? – предлагает папа.

Мотаю головой:

– Аппетит пропал.

После двадцати двух лет верной и достойной службы

полковник Коннор Ф. Бёрн

уходит в отставку из армии Соединенных Штатов. Присоединяйтесь к нам, чтобы отпраздновать это событие и пожелать ему удачи в будущих начинаниях.

Церемония состоится в понедельник, восемнадцатого марта, в восемь часов утра.

Маунт-Вернон Джорджа Вашингтона, 3200, Маунт-Вернон Мемориал Хайвей Маунт-Вернон, Вирджиния, 22121

После церемонии состоится прием в «Кафе Американа».

Пожалуйста, подтвердите свое участие до первого марта.

Bernadette.C.Byrne@mail.com

Легче легкого

Семнадцать лет, Теннесси

Это приглашение я обнаруживаю на кухонном столе, вернувшись из школы. Конверт уже вскрыт, на нем витиеватым почерком Берни написаны имена моих родителей и мое. Чистая формальность. Мама вовсю помогает Берни планировать церемонию, а папу попросили выступить с речью.

Праздник в честь Коннора. Заслуженный и долгожданный. Я радуюсь за него так же, как, несомненно, рады мои родители. Но это задевает, учитывая то, как по-свински они отнеслись к моим новостям про поступление.

Разве я не заслуживаю праздника в свою честь?

Приглашение напечатано на плотной кремовой бумаге, и я несу его к себе в комнату и вкладываю между страниц дневника.

После обеда скармливаю родителям ложь, что мне будто бы надо поехать заниматься к Паломе. Хотя на самом деле я приглашена к Айзее домой на чай. Не то чтобы родители могут мне это запретить, но где-то в глубине сознания мой внутренний голос твердит, что я предательница. Ничего плохого я не совершаю – я правда очень-очень хочу в гости к Айзее, – но все-таки меня выводит из равновесия то, что я собралась к какому-то парню помимо Бека.

И родителей это бы тоже вывело из равновесия.

Дом Айзеи гостеприимно светится изнутри, от него веет теплом, скромностью и приветливостью – как и от самого Айзеи. С минуту я сижу в машине и собираюсь с духом – с целым букетом чувств, как вот дети собирают цветы: хризантема для правды, львиный зев для любезности, герань для дружбы и крокус для хорошего настроения. Перед зеркалом заднего вида взбиваю волосы попышнее, а то они после мытья и сушки лежат слишком гладко. Накрашена я сильнее, чем в школу: два слоя туши и яркий блеск для губ, а не бальзам.

Может быть, мне хочется чувствовать себя хорошенькой.

Может, уверенной.

Может, я нуждаюсь в маске, личине, забрале.

Все вместе.

И ничего из вышеперечисленного.

Кто я такая – сижу у дома парня и прихорашиваюсь?

Выхожу из машины и решительно иду по дорожке, перешагивая через еще одну галерею рисуночков мелом – морские звезды, дельфины, морские черепахи, акулы и темно-красный осьминог. Поднимаюсь на крыльцо, звоню в дверь. И, когда она распахивается, выдыхаю.

– Выглядишь так, будто идешь на расстрел, – говорит Айзея и жестом приглашает меня войти.

– Знаю… извини. Просто… слишком много всего.

– Все в порядке. Съешь кусок торта. Если после этого жизнь все еще будет не мила, поедешь домой.

Кухня у Марджори во многом напоминает нашу: белые шкафчики, стальная раковина, на подоконнике над ней – вьющиеся растения. А в центре кухонного стола торжественно высится многослойный шоколадный торт, щедро покрытый глазурью.

На табурете у стойки примостилась Найя. Выглядит девчушка старше своих девяти лет и, судя по выражению лица, не очень-то рада участвовать в этом мероприятии. Кожа у нее цвета охры, а темные волосы заплетены в длинную французскую косу. Светло-карие глаза изучают меня