несчастный вид.

– Иногда я и чувствую себя несчастной.

– Но не из-за школы?

– Нет. В школе мне нравится. И друзья нравятся. И большая часть уроков.

– А керамика?

Керамику я вообще обожаю. И мисс Роббинс, и ее захламленную мастерскую. И то, что от тебя там ничего не ждут, кроме творческого запала и усердия. Обожаю прохладную, влажную глину и все возможности, которые она в себе таит. И обожаю заканчивать день вот так, вместе с Паломой, согретая ее теплом. И то, что Айзея сидит рядом и раскатывает жгуты, разглаживая неровности мокрой губкой, время от времени бросая на меня озорные взгляды и вопросительно улыбаясь.

– Керамика – вообще круто! – отвечаю я.

Теперь очередь Айзеи. Он попадает в кольцо, а я – промазываю.

Игра продолжается.

– Что ты больше всего любишь из вредной еды?

– Начос. Или брауни.

– Самая нелюбимая книга?

– «Над пропастью во ржи». Холден Колфилд просто невыносим.

– Лучшее животное?

– Лисы. Они милые и умные.

– Любимое время года?

– Лето, естественно.

Айзея улыбается:

– И у меня.

Снова бросок, снова в цель. Честное слово, он ни разу не промахнулся. Я тоже бросаю и не попадаю, но мяч пролетает совсем рядом с кольцом.

– Почти попала, – говорит Айзея. – Что планируешь после школы?

Еще один легкий вопрос.

– Поступать в Университет Содружества Вирджинии.

Тут он сует мяч себе под мышку.

– Не в какой-нибудь универ в Теннесси?

– Здесь я прожила меньше года. У меня нет стажа по волонтерской программе.

– А в Вирджинии он у тебя есть?

– Да. – Я и сама слышу, что говорю неуверенно.

– Тебе родители мозги не промывают насчет того, чтобы ты поступала куда-то поближе к дому?

– Промывают, но не по этому поводу. Скорее… насчет будущего в целом. – Я приглаживаю волосы.

Кто бы знал, какой поворот примет сегодняшний день! Лично я, отправляясь выгуливать Майора, даже не представляла, что прогулка приведет меня к откровенному разговору с Айзеей, и где – на соседской баскетбольной площадке. Самое удивительное в этой откровенности с Айзеей то, что меня она вовсе не удивляет. Я бы охотно играла с ним в баскетбол и отвечала на вопросы до самого заката.

– А на тебя Марджори давит по поводу университета?

– Не-а. Ей все равно, чем я буду заниматься после школы, лишь бы у меня был план и я вышел из школы умным, независимым и щедрым душой – именно это для нее важно. С того дня, как я попал к ней домой – дерзкий пацан, который лишь посмеивался над попытками его воспитывать, – Марджори все твердила, что я вырасту и стану человеком, который изменит мир к лучшему. И постепенно я начал ей верить.

– Судя по твоим рассказам, она невероятная.

Взгляд Айзеи смягчается.

– Так и есть, – говорит он, а потом делает очередной бросок. На этот раз он слегка выпендривается – застывает с поднятыми руками, издавая восторженный вопль «А-а-а!», словно целая арена фанатов ревет в его честь.

Я подбираю мяч, оттесняю Айзею и копирую его бросок.

И мяч со свистом влетает в корзину, не задев кольцо.

От удивления я застываю на месте, глядя на мяч, который прыгает под корзиной. А Айзея ликующе кричит:

– Вот это да!

Улыбаюсь ему:

– Получилось.

– Конечно у тебя получилось! – И он протягивает мне кулак.

Я стукаюсь с Айзеей кулаками, а сама думаю, какой бы вопрос ему задать. Про школу? Про баскетбол? Про жизнь с Марджори и Найей? Начну с самого важного.

– Ты знал, что я живу в этом районе?

На лице у него озадаченное выражение.

– Да откуда я мог это знать?

– Ну, мало ли. Ты говорил, что хочешь увидеться со мной не на занятиях, а потом раз – и появляешься неподалеку от моего дома. Похоже на совпадение.

Айзея поднимает бровь:

– Кто-то назовет это совпадением. А кто-то – судьбой.

Слово «судьба»… От него у меня мурашки по коже.

Айзея замечает, как я вздрагиваю, как растираю руки, пытаясь согреться, как на губах у меня еще только зарождается улыбка. Он умеет слушать, наблюдать, улавливать малейшие нюансы. Сейчас он смотрит мне в глаза и отвечает на заданный вопрос:

– Я понятия не имел, что ты живешь в этом районе, но, должен сказать, не удивлен. – Не отводя от меня взгляда, бросает мяч – и, как всегда, попадает в кольцо.

Я вскидываю руки:

– Да черт побери!

Айзея смеется, ловит мяч, протягивает мне и улыбается с вызовом:

– Твоя очередь.

– А мне надо смотреть на цель?

– Разве я смотрел?

Нахмурившись, я поднимаю мяч и не глядя бросаю в корзину.

Он ударяется о щит, но не задевает кольцо.

– Неплохо, – оценивает Айзея. – Скоро уже будем на равных.

– Ой, врешь, – улыбаюсь я. – Вопрос?

– Да. Ты готова рассказать мне о том, почему прошлый год был для тебя адским?

Что, если

Семнадцать лет, Теннесси

Этот вопрос застает меня врасплох. Я отхожу на край площадки и сажусь на скамейку, возле которой дремлет Майор.

За ребрами что-то давит – там, где прежде ровно и четко билось сердце.

Айзея садится рядом, мяч кладет на траву и придерживает ногой. На потертом носке кеда – знакомая россыпь розовых звездочек, маленькая галактика.

– Мне интересно, – объясняет Айзея. – Я хочу тебя понять.

– Знаю. Просто… мне нелегко об этом говорить.

– Это я уловил. Не надо было мне…

Жестом останавливаю его. Набираю в грудь воздуха и делаю решительный рывок:

– В прошлом году, двадцать второго ноября, умер мой парень.

Взгляд Айзеи тускнеет, и мне становится страшно, что я погасила в нем эту искру, этот задор.

– Господи, Лия. Прости. Какой ужас. Я понятия не имел. А ты… ты так спокойно держишься.

– Нет. Я несчастна, как ты и говорил.

– Ты его знала по Вирджинии?

Киваю.

– И по Вашингтону и Северной Каролине. Его отец военный, как и мой. Наши родители дружили еще до нашего рождения.

Не знаю, зачем вываливаю Айзее все эти подробности, о которых он не спрашивал. Но тот день в школьном коридоре, внезапный поцелуй, несколько недель на керамике, несколько встреч в клубе искусств… все мое знакомство с Айзеей – цепочка коротких отрывочных эпизодов. Между ним и мной есть связь – теперь я это признаю. Но она совсем не такая, как годы и годы общих впечатлений и воспоминаний, уйма лишь нам двоим понятных шуток и совместная история длиной в жизнь, которая была у нас Беком.

И все же я доверяю Айзее.

Более того, мне не противны эти бабочки в животе – волнение, нежность и надежда, которые я испытываю рядом с ним.

Сердце щемит, когда думаю: каково было бы Беку, узнай он, что меня тянет к другому парню.

Однажды – мы тогда жили в Колорадо, и папа собирался в Афганистан – я услышала их с мамой разговор. Из-за двери родительской спальни доносились мамины рыдания, и я замерла на месте.

– А если ты не вернешься домой? – дрожащим голосом спросила она.

Папа ответил – мягким тоном, но решительно:

– Тогда ты найдешь кого-нибудь другого.

– Никогда в жизни.

Несколько секунд душераздирающей тишины, и снова папин голос:

– Ханна, я хочу, чтобы ты так поступила.

Я ушла к себе в комнату и расплакалась. Жалела маму и папу, ведь ужасно, когда тебя втягивают в такой разговор. Мы с Беком никогда не обсуждали «Что, если…» – мы были юны, порывисты, непобедимы. И все же я снова и снова терзаю себя этим непостижимым вопросом: что, если бы умерла я? Мне бы хотелось, чтобы Бек страдал вечно?

Или чтобы он полюбил кого-то еще?

– Что с ним случилось? – спрашивает Айзея.

– Сердечный приступ, – тихо-тихо отвечаю я. – Обширный инфаркт. На ровном месте.

– Господи. Сколько ему было лет?

– Восемнадцать.

– Он болел?

– Вообще нет!

Айзея с трудом переводит дыхание.

– Черт, Лия. Я тебе так сочувствую.

Ветер ерошит мне волосы. Майор вздыхает и сворачивается клубком, пряча нос. Смотрю на Айзею. А он смотрит в сторону, на площадку. Резкий профиль. Широкий лоб. Густые брови. Острые скулы. На переносице горбинка после перелома – кого другого, более тщеславного, она бы, может, и расстраивала. Уголки рта опущены, и от этого лицо кажется усталым.

В этом отношении Айзея совсем как Бек. У него всегда на лице написано, что он чувствует.

– Ты как? – спрашиваю я.

Он смотрит мне в глаза.

– Да не очень. А ты?

– Я уже давно не очень.

Айзея поворачивается ко мне: