серьезным.

Встаю и ухожу – ни слова ни ему, ни Паломе, у которой от недоумения приоткрывается рот.

Пробравшись мимо столов, табуретов и ребят, которые бережно несут свои хрупкие работы, я забиваюсь в кладовку с глазурями – только тут и можно уединиться. Здесь прохладно, горит одна-единственная лампочка. Стою спиной к двери и притворяюсь, будто изучаю баночки, выбираю цвет глазури, хотя моему горшку еще далеко до обжига, не говоря уже о глазуровании.

Мне неловко от моих мучений..

И мучительно от моей неловкости..

Какой-то шорох за спиной.

Палома? А вот и нет.

Рядом с Айзеей сердце бьется по-иному.

И это ужасно. Ужасно то, как он на меня действует.

Айзея входит в кладовку и закрывает дверь, и тут я поворачиваюсь.

– Прости, – говорит он. – За то, что я сделал не так. Или сказал не так.

– Ничего ты не сделал, – со вздохом отвечаю я.

– Но ведь что-то натворил, иначе почему ты ведешь себя как…

Он умолкает, и от этого я взрываюсь:

– Я веду себя – как? Как маленькая? Как стерва?

Конечно, и то и другое.

Глаза у Айзеи округляются.

– Нет! О черт. Я бы никогда тебе такого не сказал. Господи, Лия! Ты ведешь себя так, будто я в чем-то облажался. Вот я и пытаюсь все исправить.

– Зачем? Почему тебе вообще не все равно?

Он качает головой, смотрит на свои конверсы, а я думаю: «Отлично. Укажи на то, как я себя веду, и не бери ответственность за то, как ты себя ведешь». Но я неправа, потому что Айзея очень даже старается отвечать за свои поступки, а я в таком чертовом раздрае и настолько зациклена на себе, что даже не в состоянии принять его извинения как нормальный человек.

Делаю шаг к двери. Кладовка совсем тесная, и мне приходится протискиваться к выходу мимо Айзеи, и тут он ловит мою руку. Я застываю, и у меня снова перехватывает дыхание – непонятно почему.

Он мягко берет меня за пальцы.

– Мне не нравится это чувство, – тихо говорит он. – Когда ты на меня злишься.

– Я не злюсь на тебя. Я просто… злюсь.

– Почему?

Не знаю, как сформулировать ответ, но пытаюсь:

– Потому что жизнь – боль.

Айзея смеется. Смех у него – как пересохшая глина.

– Ага, понимаю. Жизнь не раз проходилась по мне катком.

Я так мало знаю о нем. Мне хочется думать, это потому, что я самодостаточна и сдержанна, совсем не навязчива. Но на самом деле чем больше я о нем узнаю́, чем больше он мне нравится, тем сильнее мне не по себе.

– По-моему, ты никогда не злишься.

– Научился справляться с гневом. В большинстве случаев.

Прижимает ладонь к моей.

Сердце у меня колотится быстро-быстро.

Айзея выше и худощавее Бека.

Кожа у него смуглая и никаких веснушек.

Пахнет от него можжевеловой жевательной резинкой и хвоей.

И прикосновение у него другое.

Бек бы возненавидел меня – за то, чего я хочу.

«После всего, что я тебе обещала», – говорю я ему мысленно.

– Мне не нравится, когда меня называют Амелией, – сообщаю Айзее.

Звучит глупо, но Айзея отвечает так быстро, что я не успеваю смутиться.

– Тогда я буду звать тебя Лия.

– Просто Лия?

– Просто Лия, – повторяет он чуть громче, и его голос заполняет всю кладовую. – Слушай, я вижу, что у тебя происходит какая-то хрень, но имей в виду: я этих занятий на керамике каждый раз жду не дождусь, потому что тут мы вместе. Если бы зависело от меня, я бы с тобой виделся не только в школе.

Как ответить, ну как ответить? Правда слишком постыдна.

Помедлив, я говорю:

– Спасибо.

Айзея улыбается:

– Когда тоже дозреешь, скажешь?

Я переминаюсь с ноги на ногу, задеваю его локтем.

– Обещаю.

Причины избегать Айзею Санторо

1. Я не готова.

2. Я не готова.

3. Я не готова.

Навсегда

Пятнадцать лет, Вашингтон, округ Колумбия

Когда новогодние каникулы закончились, Бек стал брать меня с собой на вечеринки, где всегда был рядом со мной и следил, чтобы я не опоздала домой к назначенному часу. Держась за руки, мы смотрели, как Радж уделывает соперников на состязаниях по академическому десятиборью и как Стивен ставит рекорды округа в бассейне. Ходили с Беком и Уайаттом на концерты оркестра, где играла Мэйси, и с этой же парой посещали закусочные, работавшие допоздна: ели блинчики и добродушно подкалывали друг друга. Вместе с семьей Бека я ходила в походы по парку «Грейт-Фолс» и на гору Шугарлоф, а Бек ездил со мной и моими родителями на день в Ричмонд – посмотреть на Капитолий, побродить по Голливудскому кладбищу.

Но больше всего я любила, когда мы с Беком были только вдвоем. Чаще всего мы оказывались на Национальной аллее, где угощались тем, что можно было купить в фургончиках рядом с монументом Вашингтона.

– Как думаешь, стоит посмотреть все остальное? – спросил меня Бек однажды мартовским субботним днем незадолго до моего шестнадцатилетия. Мы сидели на скамейке перед Зеркальным прудом. Было холодно, ветрено, и вишневые деревья еще не зацвели. Вокруг было почти безлюдно – только несколько ветроустойчивых туристов.

– Все остальное – это что?

– Ну, не знаю… в городе. А то как ни приедем – только сюда.

– Мне здесь нравится. – Я улыбнулась Беку. – Это наше место.

Он снял вязаную шапочку и надел на меня – натянул на самые уши. От такого внимания я растаяла.

– Я-то думал, наше место – перед памятником Линкольну. Где мы впервые поцеловались.

– Да, там тоже наше место.

Бек засмеялся:

– Тогда давай возьмем себе всю Национальную аллею.

– Решено. Но если ты хочешь посмотреть что-то еще, обязательно посмотрим.

– Я думаю: надо радоваться тому, что вокруг. Мы ведь не навсегда тут останемся.

Бека уже приняли в Университет Содружества Вирджинии. И в их команду по легкой атлетике. В августе он должен был уехать в Шарлотсвилл. Я безумно за него радовалась, но так привыкла, что он живет совсем рядом! Его крепкие объятия и поцелуи стали мне необходимы как воздух. И даже думать о том, что до него будет три часа езды, было мучительно. И уж тем более о том, как я буду по нему скучать.

– Можно пойти в Национальный зоопарк, – сказала я, отгоняя преждевременную печаль.

Бек кивнул:

– А можно в Театр Форда.

– Будет классно. Тогда поедим мороженого в «Попс Олд Фэшн». Папа говорит, что в Пентагоне это место считают легендарным.

Услышав о мороженом, Бек заулыбался:

– Давай сходим туда поскорее.

Я достала из кармана куртки телефон, открыла в нем папку с заметками, потому что дневника с собой не было.

– Тогда составлю список.

– Еще бы ты не составила список! – поддразнил Бек.

Сделать список было легче легкого: в нашем округе полно исторических достопримечательностей, интересных мест и вкусной еды. Я фонтанировала идеями, да и Бек подкидывал свои так быстро, что я еле успевала печатать.

1. Театр Форда

2. Мороженое в «Попс Олд Фэшн»

3. Смитсоновский национальный зоопарк

4. Ресторан «Тедс Булэтин»: их фирменные тарты!

5. Центр исполнительских искусств имени Кеннеди

6. Смитсоновский национальный музей естественной истории

7. Посольский ряд

8. Остров Теодора Рузвельта

9. Лестница из «Изгоняющего дьявола»

10. Дом-музей Фредерика Дугласа

11. Библиотека Конгресса

12. Вашингтонский кафедральный собор

13. Коттедж Линкольна

14. Копченые сосиски в ресторане «Бенс Чили Боул»

– Готово, – сказала я и озаглавила список «Что сделать в Вашингтоне».

– «Что сделать в Вашингтоне, пока Бек не уехал в университет», – поправил Бек, заглянув мне через плечо, и я с печальным вздохом исправила заголовок.

Он взял меня за подбородок и повернул к себе.

– Ты что, уже расстроена, что я сваливаю из Роузбелла?

– Вовсе нет! – горячо возразила я.

– Ты будешь по мне скучать! – игриво сказал он.

Я помотала головой:

– А вот и нет. Вот и ни капельки.

Бек посерьезнел, наклонился поближе и шепнул:

– Лия, ну скажи, как ты страшно будешь по мне скучать.

Глупо было изображать, будто я не стану по нему скучать, когда он уедет, – не веселиться же я буду?

– Я всегда скучаю по тебе, когда ты далеко, – сам знаешь.

Бек широко улыбнулся:

– Но услышать-то приятно.

– Жаль, я не могу поехать с тобой. – Я вдруг ощутила обиду, словно меня бросили раньше времени.

– Поедешь. Года через два.

– Ты правда хочешь? Чтобы я тоже поступила в Содружество?

– Черт, еще бы! Ты ведь