От его пристального внимания, от его сосредоточенного взгляда…

Да черт побери!

Ей нужно отвлечься, куда-то выплеснуть свою энергию, свою нервозность.

Она вынимает из сумки дневник, кладет на колени – чтобы парень не видел, что она там пишет, – и притворяется, будто Очень Занята.

Он рисует, напевая себе под нос грустную мелодию. Не фальшивит, чему девушка ничуть не удивляется.

Пальцы у нее дрожат, почерк – как курица лапой, а ведь обычно она пишет очень аккуратно и разборчиво.

Он рисует, и у нее такое чувство, будто его взгляд – теплый луч, который касается ее лба, щеки, шеи.

Когда он дорисует?

Загвоздка не в том, что она несчастна, – наоборот, в том, что это не так.

Он напевает веселее. Ему нравится рисовать ее лицо?

Их взгляды встречаются. Он улыбается. Ее сердце подскакивает.

Она смущена. Взволнована. Испугана.

Не из-за него – из-за своих чувств.

Таких противоречивых. Таких сильных. Новых. И неоспоримых.

Он рисует, она пишет, он напевает, она рвется на части.

Преподавательница обходит класс, раздает похвалы и замечания.

Задерживается около него.

Девушка откладывает ручку и смотрит на преподавательницу, пока та наблюдает за работой парня. В глазах преподавательницы светится восторг.

– Вам повезло, – говорит она девушке. Звучит дико, потому что везучей девушка не чувствовала себя уже очень давно.

Преподавательница идет дальше.

Парень протягивает девушке рисунок.

– Это тебе, – говорит он. Показывает карандашом: – Я не забыл про твой шрам.

Смотрит на нее с надеждой.

Она принимает портрет.

Рисунок получился абстрактным, но, похоже, он рисовал так нарочно.

Ее решимость, когда-то безграничная, начинает истощаться.

А так можно?

Разве так полагается?

Неужели вот это и есть ее судьба?

Если бы знать наверняка!

Она смотрит на его рисунок – свое лицо – и говорит:

– Как красиво.

Рассвет

Пятнадцать лет, Вирджиния

После того как Беку удалили зуб, он восстановился быстро – его подстегивало желание на полную катушку порадоваться праздникам, пять раз в неделю ходить на тренировки и проводить время со мной.

Наши семьи всегда отмечали Рождество вместе – если жили рядом, в пределах одного почтового индекса. В том году мы собрались дома у Бёрнов. К девяти вечера мы съели всю домашнюю пиццу и гору печенья и несколько раз сыграли в «Крокодила». Пока Берни и Коннор укладывали близняшек спать, мои родители выбрали из обширной коллекции настольных игр Бёрнов «Колонизаторов» и разложили поле на обеденном столе. Коннор и Берни вернулись к нам, посмеиваясь. Берни тихонько сказала что-то, отчего и мои родители покатились со смеху. По праздникам папа с Коннором неизменно решали тряхнуть стариной и вспомнить студенческие деньки, правда, теперь вместо дешевого крепкого пива пили хорошее. Ну а Берни только и делала, что подливала. Поэтому нам с Беком ничего не стоило ускользнуть к нему в комнату незамеченными.

– У меня для тебя кое-что приготовлено, – объявил он, закрывая дверь.

– И у меня для тебя.

Мы сели на кровать лицом друг к другу. Я вручила Беку прямоугольную коробку в серебристой обертке. Купила хорошие шумоподавляющие наушники – на деньги, которые успела скопить, присматривая за его сестренками. Бек открыл коробку и восхищенно запыхтел. Я вздохнула с облегчением. Все эти годы мы вручали друг другу разные дурацкие и смешные вещицы, ну и обменивались подарками, которые за нас выбирали мамы. А теперь вот впервые по-взрослому подарили что-то серьезное.

Бек вложил мне в руку крошечный пакетик, неуклюже завернутый в красно-зеленую бумагу. Я поняла: он заворачивал подарок сам, не хотел просить Берни, и меня это тронуло чуть ли не до слез. Бек ждал, пока я открою подарок, а сам взволнованно барабанил пальцами по колену. Внутри, в коконе из папиросной бумаги, обнаружилось кольцо – белое золото и два камушка, синий и голубой.

– Наши камни по зодиаку, – пояснил Бек.

Я притронулась к аквамарину, потом к сапфиру и сумела только выдохнуть:

– Обалдеть.

– Нравится? Это на заказ, нашел по интернету ювелира в Джорджтауне – еще в прошлом году.

Я подняла на Бека взгляд:

– Еще в прошлом году?

Щеки Бека вспыхнули. Он вообще всегда краснел быстро и густо, и мне всегда безумно нравилось, что у этого сильного, уверенного в себе парня смущение отражается на лице так явно. Он кашлянул:

– Ну да. Тогда же и заказал. Хотел подарить тебе еще на день рождения, но… не сложилось. Бал этот, Райден. В общем, не вовремя было. Решил подождать.

– А сейчас?

Бек пожал плечами, глаза его светились. Ой, сейчас он меня поцелует, впервые поцелует! Я так долго томилась, воображала этот поцелуй! Но нет – он просто сказал:

– А сейчас вовремя. Как по-твоему?

– Да. Вовремя.

Бек надел мне кольцо на средний палец левой руки.

⁂

Наутро будильник у меня запищал ни свет ни заря. Я выкатилась из постели, сунула ноги в угги, напялила пушистую куртку. На цыпочках прокралась мимо родительской комнаты – мои еще спали. Зажгла гирлянду на елке, которая стояла в эркере гостиной, вынула из морозилки булочки с корицей и поставила в духовку, пусть себе поднимаются. Потом налила две термокружки горячего какао – самого вкусного. Бек подъехал к нашему крыльцу, и я выскользнула ему навстречу.

До Вашингтона мы доехали быстро и в кои-то веки легко припарковались у Национальной аллеи. Бек достал с заднего сиденья плед, и мы пошли к мемориалу Линкольна. Поднялись на самый верх по безлюдной лестнице, постояли на колоннаде перед памятником президенту Линкольну, потом сели лицом к Приливному бассейну, завернувшись в плед. Вдалеке гордо высился монумент Вашингтону, и его подсвеченное отражение колебалось в чернильно-темной воде.

В небе еще только разгорался рассвет.

Мы попивали какао и тихонько разговаривали о предстоящем годе, второй половине моего десятого класса, второй половине выпускного класса Бека. Он уже подал документы в несколько университетов на Восточном побережье, но нацелился все-таки на Университет Содружества Вирджинии. Туда поступить было труднее, конкурс выше и нужен отличный аттестат, однако их команде по легкой атлетике остро требовался хороший метатель.

А Бек был просто великолепным метателем.

– Ты поступишь, – заверила его я, глядя, как небо меняет цвет с лилового на розовый. Я желала Беку успеха; и к тому же Университет Содружества, по сравнению с другими учебными заведениями, куда он подал документы, был не так далеко отсюда.

– Надеюсь. – Он взял мои руки в свои, стал растирать, согревая. – Ты ведь будешь ко мне приезжать?

– Бек, ну конечно.

– И тоже подашь документы в этот университет?

Тогда я еще только начала прикидывать, куда мне поступать, – оставалось полтора года до школьного выпуска, – но мне нравилось думать о каком-нибудь небольшом колледже в Сиэтле или Такоме, поблизости от мест, где мы когда-то жили. Я рисовала себе кампус вроде как в Сиэтл Пасифик или в Университете Пьюджет-Саунд – уютное и живописное местечко. Университет Содружества – это целый город, огромный кампус Грик-Роу и гигантский футбольный стадион на семьдесят с лишним тысяч человек, – и все это было полной противоположностью уютному кампусу, в который мне хотелось.

– Конечно, я буду поступать в Содружество, – сказала я Беку.

«Потому что я влюблена в тебя, – вот что мне следовало сказать тогда. – Всегда была влюблена».

Его лицо в первых лучах утреннего солнца светилось золотом. А потом он тихо, но безо всякого стеснения сказал то же самое, о чем я думала, – только на свой лад:

– Черт, Лия, я тебя просто обожаю. Наверное… всегда обожал. Но в последнее время… Теперь я правда хочу, чтобы мы были вместе.

Я всю жизнь жаждала услышать эти слова!

И они укрепили мою решимость.

Мне вовсе незачем поступать в колледж на Западном побережье. Не нужны мне скалистые пляжи, и хмурые небеса, и дождевые тучи, и маленький кампус. И даже семестр в Австралии ни к чему. У меня еще целая жизнь впереди – успею повидать мир. Я поступлю в Университет Содружества Вирджинии и буду счастлива. А как иначе, ведь там я буду с Беком.

Когда солнце взошло над горизонтом и залило город янтарным светом, я поцеловала Бека.

Сначала он удивился, но уже через секунду откликнулся именно