чем Райден успел что-то ответить. Стараясь не выдать нетерпения, проводила его взглядом – он поплелся с танцпола к своим друзьям у стола с угощениями. Затем повернулась к Беку.

Я думала, он хоть что-то скажет – объяснит, зачем явился, или извинится за свои выкрутасы после того, как узнал про Райдена и бал. Однако Бек не сказал ни слова. Шагнул вперед и привлек меня к себе. Без малейших колебаний, уверенно – совсем не так, как застенчивый Райден, который робко положил руки мне на талию. Мы с Беком обнимались уже тысячу раз, но в тот вечер он держал меня так, будто от этого зависела вся его жизнь.

Возможно, мама была права: Бек и правда заревновал. А может, поверил в какое-то откровение о нашей с ним общей судьбе – точно так же, как и я в последние месяцы. Как бы там ни было, но сегодня вечером он отчетливо показал: я ему настолько небезразлична, что он принарядился, приехал на школьный бал и вот теперь кружит меня в танце, крепко обнимая.

Я закрыла глаза и припала щекой к его груди, ощущая полное умиротворение в его объятиях.

Когда зазвучал финал песни, Бек опустил голову, чтобы прижаться своей щекой к моей. Как вкусно от него пахло! Таким знакомым запахом Бека и немножко одеколоном. Руки его заскользили вверх, вверх, и вот он уже взял мое лицо в ладони.

– С днем рождения, Лия, – негромко произнес Бек и, когда песня смолкла, отпустил меня.

После бала Райден отвез меня домой. Мы пропустили все последующие тусовки, потому что мне требовалось быть дома к строго определенному часу – чему в глубине души я была рада. Райден весь вечер обращался со мной как с принцессой, даже после того как я потанцевала с Беком. И все же мне не терпелось остаться наедине с дневником и осознать свои чувства к Беку.

– Было здорово, – сказал Райден, проводив меня до дверей.

– По-моему, тоже. Спасибо за капкейки!

Он пожал плечами:

– Скажи спасибо кое-кому из своих друзей: мне сообщили, что у тебя день рождения.

Я улыбнулась и рискнула предположить:

– Да, Мэйси по этой части внимательна.

– Я не про Мэйси, а про того чувака, который вклинился, когда мы танцевали.

Я не сразу сообразила, о ком он, хотя танцевать нам помешал за весь бал лишь один человек. И выпалила:

– Бек?!

– Ага, он на той неделе отвел меня в сторонку и сказал, что у тебя день рождения. Еще предупредил, что твоя мама обожает пионы. И, если не хочу сесть в лужу перед твоим отцом, чтобы подготовился к разговору о том, что происходит в мире.

Я ошалело хлопала глазами.

Бек столько всего подсказал Райдену?

И это после той драмы, которую он устроил двумя неделями раньше?

– Он страшно крут, что рассказал мне столько полезного, – признал Райден и взял меня за руку.

– Ага, – с трудом выдавила я, потому что чуть не потеряла дар речи. – Крут.

Райден отступил, чмокнул меня в щеку и отбыл.

Я вплыла в дом как на крыльях и, счастливая, пошла к себе. Мне вскружил голову не Райден, мой бальный кавалер, а Бек, который проглотил обиду и гордость, лишь бы для меня этот вечер прошел великолепно.

Я села на постель и отправила Беку коротенькое сообщение:

«Спасибо! <3»

Беззастенчиво

Семнадцать лет, Теннесси

Второй семестр выпускного класса.

Я занимаюсь в группе керамики.

В прошлом году во втором семестре, в самые беспросветные месяцы, мама с папой стояли рядом, в сомнении подняв брови, пока я перекраивала расписание, выбирая самые сложные дисциплины. Они едва поверили в то, что я получила высший балл по каждой из них, хотя не пойму, чему тут было так удивляться. После смерти Бека я забила на друзей и клубы по интересам, бросила волонтерство, избегала Бёрнов. Я с головой ушла в учебу, отдавая ей всю себя; естественно, я и преуспела.

В прошлом месяце, когда Палома предложила мне записаться вместе с ней на керамику, я заколебалась. Как Университет Содружества воспримет то, что у меня в аттестате курс для лентяев? Однако все-таки пошла в группу, отчасти чтобы родители сочли, будто я исцелилась – что бы это ни значило, – а отчасти чтобы на последнем уроке общаться с Паломой.

В керамическую мастерскую – просторное помещение за библиотекой – я успела раньше Паломы. Она влетает за три секунды до звонка. Ее хвост покачивается из стороны в сторону, пока она спешит к столу, который я заняла. Вокруг него четыре рабочих стула, но больше никто к нам не подсаживается – вот и прекрасно.

– Увидишь, будет замечательно, – обещает Палома, устраиваясь поудобнее.

Она по-прежнему ждет ответа из Университета Южной Калифорнии, хотя я сильно удивлюсь, если ее не примут. Аттестат у Паломы еще лучше моего. Сейчас она кладет сумку на стол, извлекает помаду и, используя экран телефона вместо зеркала, красит губы в глянцево-розовый цвет. Удовлетворившись результатом, смотрит на меня из-под густо накрашенных ресниц.

– Ну? Как прошел первый день твоего последнего семестра?

– Лучше, чем я думала. А твой?

Палома усмехается:

– Начало конца. Хочешь потом отметить хлебным пудингом?

Я с улыбкой киваю, и тут раздается звонок.

У нашей преподавательницы мисс Роббинс ярко-желтый маникюр и песочного цвета кудри – она напоминает мне мисс Фриззл из детской книжной серии «Волшебный школьный автобус». Я слушаю, как она объясняет, по какому принципу ставит отметки: чуть приложишь усилия – и уже получишь высший балл. Заодно оглядываю мастерскую. По периметру – плотно заставленные полки, целая выставка готовых работ, подаренных учениками. Слева – кладовка, где хранятся банки глазури. Справа – штук шесть гончарных кругов, покрытых засохшей глиной. За спиной у Паломы – бруски свежей глины, которые однажды станут чьими-то изделиями, а еще – жестянки с разными инструментами для лепки, шпателями, губками, иглами и тому подобным. Пахнет здесь влагой и землей.

Это и правда полная противоположность обычному классу, и мне тут очень нравится.

Мисс Роббинс раздает программу курса, когда дверь со стуком распахивается, и Айзея…

…тот самый, которого я сама поцеловала, да, тот самый!

…влетает в класс беспечно и самоуверенно.

Палома, заметив мой взгляд, усмехается.

– Простите, я опоздал, – говорит Айзея учительнице.

Она хитро улыбается – похоже, он у нее уже учился.

– Чтобы больше такого не было, мистер Санторо. – Мисс Роббинс оглядывает класс, прикидывая, куда бы посадить опоздавшего, и видит, что рядом с Паломой и мной есть свободные места. О черт! – Садитесь вот туда, где сложены брикеты.

Айзея смотрит, куда это туда, и сразу видит меня.

И улыбается самой беззастенчивой улыбкой, какую я когда-либо видела.

Лицо у меня вспыхивает.

Айзея идет через класс к нам. Он выглядит расслабленно и стильно в своих джинсах, спортивной толстовке с эмблемой «Мемфис Гриззлис» и поношенных черных кедах. На белом резиновом носке одной из них нарисована россыпь розовых звездочек.

Мисс Роббинс просит нас внимательно прочитать программу курса. Айзея бросает рюкзак на пол и садится на тот стул, что ближе ко мне. Устало вздыхает – дотянул до последнего урока.

– Как дела, Палома? – кивает ей.

– Nada[16]. Вот радуюсь, что дорвалась до глины.

Теперь Айзея улыбается мне – уже более сдержанно и скорее вопросительно, чем приветственно. Я слегка киваю – изобразим хладнокровие, – а потом делаю вид, будто погружена в программу курса, хотя на самом деле погружена в затопившие меня жаркие воспоминания о нашем ноябрьском поцелуе.

Ужасно неловко, стыдно и вообще мучительно признавать, что с того ноябрьского дня я чертовски много думала об Айзее Санторо.

– Лия, – говорит он, – ты готова поработать с глиной?

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза:

– Еще как. Мисс Роббинс, кажется, классная.

Айзея быстро оглядывает меня с головы до ног: волосы, собранные в хвост, флиска, колечко с аквамарином и сапфиром, которое я решила снова носить в тот день, когда мы с ним встретились. Отвечает:

– Она лучшая. Преподает в клубе искусств.

– А ты туда ходишь? – интересуется Палома.

– Ага. И Трева уговорил вступить в этом году.

– Можно подумать,