вам обоим нагрузки с баскетболом мало.

Наморщив лоб, я спрашиваю Айзею:

– Ты играешь в баскетбол?

Как будто мне должно быть какое-то дело до того, какие у него факультативы.

– Он же капитан! – сообщает Палома. – Состоит в команде еще с девятого класса, а это большая редкость.

– Да, я такой: большая редкость, – с чарующей притворной скромностью говорит Айзея. – Игры лиги начинаются на следующей неделе. Надеюсь, вы обе придете за нас поболеть.

– О чем речь, – подтверждает Палома.

Айзея смотрит на меня.

– Ну… я вообще-то не разбираюсь в баскетболе, – отвечаю я, умолчав о том, что мой покойный бойфренд был фанатом футбола. – Но, наверное, посмотреть приду.

– Баскетбол не просто смотрят, – растолковывает Палома. – На играх орут во всю глотку.

– Тебе орать во всю глотку необязательно, – негромко говорит Айзея, как-то очень интимно, будто мы с ним наедине на огромной безлюдной планете. Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, и тут он добавляет: – Достаточно, если ты просто придешь.

Мяч на твоей стороне

Семнадцать лет, Теннесси

Несколько дней спустя от моего здравого смысла не остается и следа. Я задерживаюсь после занятия керамикой, чтобы поговорить с мисс Роббинс о клубе искусств.

– Мне очень нравится у вас заниматься, – говорю я. – Если место еще есть, я бы с большим удовольствием присоединилась.

Мисс Роббинс с улыбкой смотрит на меня поверх очков.

– Мест полно. Если у вас средний балл не ниже «С»[17] и вы сможете приходить к нам во время классного часа по четвергам – добро пожаловать.

– Да. И да.

– Тогда до завтра. Рада, что вы будете с нами, Лия.

Прежде чем отправиться домой, я сворачиваю в библиотеку, чтобы взять несколько книг для реферата, который нам задали на уроке современной литературы. По правилам в списке источников должно быть по меньшей мере две бумажные книги, хотя интернет вот он, под рукой. На поиск нужных книг у меня уходит целая вечность, и к тому времени, как я оказываюсь на парковке, тренировка по баскетболу как раз успевает закончиться.

Айзея стоит на тротуаре у кругового проезда для автомобилей. На нем спортивные шорты, худи «Найк» и черно-белые кроссовки «Джордан». Он прижимает к уху телефон.

Даже издалека я вижу, что он чем-то расстроен.

Мне никак не миновать его на пути к своей машине. Когда я приближаюсь, он заканчивает вызов.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

Айзея засовывает телефон в карман.

– Меня не подвезут. Там у машины аккумулятор сел – придется ждать эвакуатора. А так все нормально. Все хорошо.

Прежде чем мозг успевает послать мне сигнал «Не смей!», с языка срывается:

– Давай я тебя подвезу.

– Да не надо. Дойду пешком.

– Где ты живешь?

– На западном конце города, у почты.

– Так это километров восемь топать. Брось ты, поехали – вон моя машина.

Мы садимся в «джетту», Айзея диктует свой адрес, и, вбив его в навигатор, я трогаюсь с места.

Его дом – в районе школы «Рудольф». Я это знаю, потому что мы с родителями исколесили весь город в поисках дома, когда только переехали в Ривер-Холлоу, и они задавали риелтору миллион вопросов про школы.

– Как так получилось, что ты учишься в «Ист-Ривер», если живешь в западной части города?

– Свободная запись в девятый класс. Школа «Ист-Ривер» лучше, чем «Рудольф», а поскольку я неплохо попадаю мячом в кольцо, то они приняли меня с распростертыми объятиями.

– Неплохо попадаешь? Я думала, ты типа гений.

Айзея усмехается.

– Заметь, не я это сказал. Тебе-то в «Ист-Ривер» нравится?

Я пожимаю плечами, включаю поворотник «джетты».

– Эта школа непохожа на мою последнюю. Гораздо меньше. Но я обожаю Палому. Прямо не знаю, что бы делала без нее, Миган и Софии.

Я не очень-то настроена рассказывать о себе, а потому задаю вопрос, не дающий мне покоя с ноября:

– Та женщина, которая забирала тебя из школы перед Днем благодарения… Это твоя мама?

– Нет. Но я у нее живу.

– А-а… Но почему ты не живешь с родной мамой? – Тут я наконец вспоминаю о хороших манерах – впервые за все время этого разговора. – Я не хотела совать нос не в свое дело, просто…

Просто мне интересно, вот что.

– Вовсе ты не суешь нос, – отвечает он. – Мы как будто перекидываем друг другу мяч, это здорово. Я живу у Марджори, и она моя приемная, патронатная мама.

Мне не удается скрыть удивление.

Но тут на светофоре загорается зеленый, и я жму на газ.

– Она показалась мне очень милой.

– Она чистый ангел, – отвечает Айзея, и в его голосе неподдельное обожание. Потом ехидно смеется: – Ну, если не считать сегодняшней истории с севшим аккумулятором.

То, как он говорит о своей приемной матери, очень трогательно. Я повторяю себе, что пока не готова снова открыть свое сердце, что нужно держать эмоциональную дистанцию, но моя защита рухнула.

– Ты давно у нее живешь?

– Почти шесть лет.

– А Марджори замужем? Ну, приемный папа у тебя тоже есть?

– Нет, зато есть приемная сестренка. Найя. Ей девять. Она с нами уже около года.

Мы почти доехали до его дома, а у меня в голове роится столько вопросов, что я даже не знаю, какой задать следующим. Однако Айзея, похоже, решил, будто мое любопытство удовлетворено, потому что говорит:

– Моя очередь?

– Твоя очередь для чего? – спрашиваю я, покосившись на него.

– Расспрашивать тебя. Знаешь, диалог ведь так и строится.

Догадываюсь, что наша первая встреча породила у него целую лавину вопросов. После моего нервного срыва и внезапных поцелуев вопросы могут быть только опасные. Но отказаться отвечать было бы странно.

– Да, – киваю я. – Валяй.

– В тот день, когда мы встретились… – начинает Айзея, и я вся подбираюсь, крепче вцепляюсь в руль, сердце колотится быстрее. – У тебя тогда что-то стряслось или просто взгрустнулось?

Сворачиваю на его улицу.

– Просто взгрустнулось. Прошлый год выдался адский. Но и тот день в ноябре был значимый. Годовщина этого ада.

Навигатор объявляет, что мы приехали, я торможу, подъезжаю к дому – с кирпичным фасадом, в стиле ранчо. На крыльце – кофейный столик, пара стульев. Бетонная дорожка к крыльцу вся разрисована цветными мелками, которые слегка светятся: тут радуги, огнедышащие драконы, замок с зубчатыми башенками. Жду очередного вопроса от Айзеи.

Его взгляд как летнее солнце. Я прямо чувствую тепло его улыбки – щекой, волосами.

– Насчет адского года – очень сочувствую.

Я озадаченно смотрю на Айзею.

– И ничего больше узнать не хочешь?

– Еще как хочу. – Он отбрасывает волосы со лба, и я снова замечаю шрам.

Меня пронзает воспоминание: «черноволосый, с длинными руками и ногами».

– Я знаю, каково это, – говорит он, пока я пытаюсь вернуть самообладание, – грустить. И адское время у меня бывало столько раз, что я сбился со счета. Когда будешь готова, расскажешь больше.

Он выходит из машины, потягивается – мелькает полоска голой кожи над поясом джинсов. Я отвожу глаза, потому что снова это чувствую – притяжение. И это меня ужасно пугает.

Айзея ослепительно улыбается:

– Спасибо, что подвезла, Лия.

Нежность

Пятнадцать лет, Вирджиния

Для меня Беккет Бёрн был просто богом среди других подростков: способный и сильный, умный и общительный, добрый и веселый. Он получал университетские грамоты, и за него боролись скауты университетских команд по легкой атлетике. Его улыбка была сногсшибательной. Преданность – непоколебимой. Даже когда Бек был в мирном настроении, его самоуверенность била через край, но он обладал таким неотразимым обаянием, что люди его боготворили. И я в том числе.

К середине десятого класса мое тайное увлечение превратилось в полноценную влюбленность.

Когда Бек бывал у нас в гостях со всей семьей, он возился с близняшками, был всегда очень мил со своими мамой и папой, а с моими держался приветливо, но уважительно. Мы вместе пекли печенье для его сестренок, смотрели кино, ездили на метро в Вашингтон и там подолгу гуляли. У нас сложился привычный маршрут от Капитолия до монумента Вашингтону, потом к мемориалу Линкольна, оттуда к мемориалу Мартина Лютера Кинга – младшего и мемориалу Джефферсона, где мы усаживались на скамью и разговаривали, глядя на Приливной бассейн.

После школьного бала, моего