Никто на тебя не давит

Семнадцать лет, Теннесси

Несколько дней я пытаюсь переварить новость, полученную из Содружества, а потом наступает Рождественский сочельник, и я спускаюсь утром к завтраку и застаю идиллическую, прямо открыточную, сценку. Родители собирают наш очередной пазл и одновременно общаются по видеосвязи с Берни, Коннором и близняшками. Я задерживаюсь на пороге, слушая, как Нора и Мэй щебечут о рождественском концерте, который устроил их класс; Берни и Коннор подтверждают, что было чудесно.

– Ваша мама прислала нам фотографии, – говорит моя мама близняшкам. – Споете нам какую-нибудь из песенок, которые разучили?

Мэй, пришептывая, запевает «Тихую ночь», а Нора застенчиво прячется под мышку Берни, довольствуясь тем, что на сцене блистает сестренка. Как они похожи на старшего брата! Наверное, иногда для Коннора и Берни просто пытка видеть его в этих конопатых мордашках, улыбках с ямочками на щеках, в бьющей через край энергии Мэй и мечтательности Норы.

По близняшкам я скучаю почти так же, как по Беку.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пол скрипит и выдает мое присутствие.

Родители оборачиваются.

Мама машет, чтобы я подошла, показывает на свой планшет и на пазл. Папа ободряюще улыбается.

Хотя мы с Берни добрались до середины первого сезона «Сплетницы» и регулярно переписываемся о сериале, мы еще не обсуждали ничего более существенного и ни разу не созванивались. Позвонить – все равно что вскрыть коробку, которую потом уже не закроешь.

Я мотаю головой, поднимаюсь обратно в свою комнату.

Меня на минуту-другую накрывает сожалением – вот, опять я избегаю семью Бека.

Позже из кухни доносится бряканье посуды, жужжание миксера. Каждый год мама печет булочки с корицей – сначала ставит тесто на всю ночь в холодильник, а потом плюшки пышно поднимаются в духовке, пока мы открываем подарки, и дом наполняется сладким и сытным духом сдобы. У нас семейная традиция: мы едим булочки горячими, липкими, за полдником, уже распаковав подарки и приняв душ – перед тем, как лечь вздремнуть и потом поздравлять с Рождеством бабушку и Бёрнов.

В прошлом году мама булочки не пекла.

Я уже готова мчаться на кухню и орудовать там скалкой, но тут звонит телефон. Наверное, Палома, хотя она же написала мне утром, что едет к дядюшке и тетушке готовить тамале.

Но звонит Берни.

Я отвечаю на вызов. Сама не знаю почему.

– Привет, девочка моя, – осторожно говорит она. – Я не была уверена, что ты ответишь.

Бек был бы вне себя от того, как я избегаю его семью. Если бы я умерла, а он остался без меня, он бы отодвинул свои потребности на второй план. Он бы поддерживал моих родителей. Бек был щедрым. Бескорыстным. И невероятно добрым.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы из глаз не хлынули слезы стыда.

– Лия, – Берни нарушает неловкое молчание, – у меня новости. Важные новости, и я хотела, чтобы ты услышала их от меня… Коннор решил уйти в отставку.

Я застываю. Коннор и мой отец прослужили в армии двадцать с лишним лет. И если папа иногда заговаривал об отставке, то Коннор неизменно шутил: «Э, нет, дядюшке Сэму придется вырывать у меня военные жетоны из мертвых, окоченевших пальцев».

– Мне просто не верится, – отвечаю я.

– Да и мне иногда тоже. Но он дозрел. Слишком много времени отдавал армии, когда подрастал Бек. Хочет, чтобы с Норой и Мэй вышло иначе. Сказал, что пойдет преподавать историю в старшие классы. – По голосу я слышу, что Берни улыбается, когда добавляет: – Хочешь верь, а хочешь нет, но Коннору прямо не терпится вернуться в школу.

– Ух ты! – Я сижу на кровати, поджав под себя ноги. – Из него получится потрясный учитель. А где вы будете жить?

– Останемся в Вирджинии. – В голосе Берни мягкость и печаль. – Ведь у нас здесь Бек.

Конечно. Он навечно останется на маленьком кладбище в Александрии.

– Хочу тебя пригласить на церемонию к Коннору. Ты подумай, – произносит Берни. – Но никто на тебя не давит.

Отвечаю «ладно», хотя я уже на пределе. Обычно вот это вот «никто на тебя не давит» говорят тогда, когда именно что давят, – и говорят для очистки совести.

– Твои мама и папа собираются у нас погостить несколько дней в марте – приехать на церемонию к Коннору. Она придется как раз на твои весенние каникулы. Если ты приедешь с ними, мы будем просто в восторге.

Нет, нет и нет.

Я бы от души хотела поддержать Коннора и почти уверена, что уже готова увидеться с ним, близняшками и Берни. Но вновь оказаться в Роузбелле? Ни за что. Призрак Бека бродит по улицам. По ресторанам Арлингтона. У Приливного бассейна в Вашингтоне. Да и в стенах самого дома Бёрнов.

Может, воспоминания о том, как мы с Беком проводили время в Вирджинии, и должны меня утешать.

Но они разрывают мне сердце.

– Пожалуйста, подумай, – упрашивает Берни, и броня моей решимости идет трещинками. – Мы ждем тебя на церемонии и у нас в семье. Всегда ждем.

Новая страница

Семнадцать лет, Теннесси

В первый день Нового года я записываю в дневник намерения на будущее.

Я буду ценить своих друзей.

Я попробую что-нибудь новое.

Я буду лучше обращаться с мамой и папой.

Я буду хранить память о Беке.

Потом приглашаю в гости Палому, Миган и Софию. Когда звонят в дверь, родители – и Майор – вне себя от волнения. Я ледяным взглядом призываю их угомониться и только потом открываю гостям. Всех знакомлю, а пес восторженно скачет по прихожей.

– Я испеку печенье! – восклицает мама, когда я веду девчонок к себе.

У меня в комнате Миган восхищается:

– У тебя прямо классные родители.

– Ну да. – Понижаю голос: – Про УСВ я им так и не сказала.

София таращит глаза:

– А когда собираешься?

– В феврале. Когда рассылают решения по досрочному поступлению без обязательств. Пусть родители верят, что именно так я и подавалась. Вот чего я пока не придумала – это как их убедить, что Содружество мне подойдет лучше всего. Они зациклились на мысли, будто я туда стремлюсь только потому, что там учился Бек.

– А куда ты хотела поступать, пока он не пошел в Содружество?

Я рассказываю подругам про Тихоокеанский Северо-Запад и про мечту о семестре в Мельбурне или Сиднее.

– Но я тогда была совсем маленькой. Не представляла, по каким принципам выбирать университет или чем на самом деле хочу заниматься после школы. А Содружество – просто замечательное место, – добавляю я, хотя звучит это так, словно я пытаюсь убедить скорее себя, чем девчонок.

– Не спорю, – соглашается Палома. – Но Австралия! Было бы круто там побывать. Ты же можешь поехать в Австралию в рамках учебы в Содружестве?

– Не исключено, – отвечаю я, хотя даже не знаю, есть ли в УСВ программа учебы за рубежом. Когда у нас с Беком начался роман, мысль о том, чтобы провести полгода в другом полушарии, резко утратила притягательность и я уже думала об Австралии как о пустой мечте.

Палома устроилась на моей кровати рядом с Соф, а Миган – на компьютерном кресле. Я сажусь на пол рядом с Майором, который, обнюхав гостей, успокоился.

Я тоже пытаюсь успокоиться и вернуть себе хорошее настроение, но внутри поднимается буря сомнений, когда я вспоминаю плакаты из класса мисс Бонни, которыми любовалась: Кингс-Каньон, и Большой Барьерный риф, и милашки-коалы.

Господи – Австралия от Шарлотсвилла на другом конце света.

Спрашиваю Бека: «Правильно ли я поступаю?»

Миган, которая и не заметила, какую неуверенность заронила мне в душу, рассматривает фотки, приколотые на доску над столом. Диснейленд, Парк-Сити, Рехобот-Бич. Майор – умильный увалень-щенок. Я вдвоем с Мэйси, от которой не было вестей с ноября, когда я не ответила на ее сообщение (но из соцсетей знаю, что она поступила в Университет Джорджа Мейсона и распрекрасно живет, снимая квартиру вместе с Уайаттом). А Бек… Вот фотки, на которых мы с ним вдвоем на Национальной аллее, и на заднем плане пышно цветут вишни. Вот мы в парке аттракционов Буш-Гарденс, оба еще растрепанные после каруселей. Вот вдвоем сидим на качелях из шины – в Роузбелле, в нашем саду за домом.

– Это он? – спрашивает Миган, показывая на фотку крупным планом – на ней Бек после того, как подал документы в Содружество. Он обезоруживающе и обаятельно улыбается в камеру.

Я киваю.

– Так-так, – хитро говорит она, – теперь понимаю, почему