научиться рисовать то, что вы видите на самом деле, а не то, что, как вам кажется, вы видите. Начнем мы с портретов и на следующем занятии продолжим, так что рисуйте не спеша. Разбейтесь на пары, а я пока раздам материалы.

Я не успеваю запаниковать, с кем мне работать, как Айзея уже придвигает стул ко мне.

– Вот так, да, чувак? – шутит Тревор. – Бросаешь меня?

– А ты заведи нового друга, – советует ему Айзея. – По моему примеру.

Тревор смотрит на нас, потом нарочито закатывает глаза и тащится к столу на троих – у самой кладовки, где печь для обжига. Мы с Айзеей сидим в гнетущем молчании, пока мисс Роббинс не подходит к нам с бумагой и карандашами.

– Не подглядывать, – напоминает она.

Айзея придвигает мне лист бумаги.

– Хочешь рисовать первая?

– Обещаешь не обижаться, если у меня получится монстр?

– Обещаю, – с улыбкой отвечает Айзея.

Я разглаживаю лист, выбираю карандаш, намечаю точку у верхнего края листа, где полагается быть макушке. Потом поднимаю взгляд и всматриваюсь в Айзею. Повезло: у меня есть официальное разрешение изучать его лицо сколько понадобится, чтобы нарисовать черные волосы, сильный подбородок и переломанный нос. Айзея сидит неподвижно, как статуя, и не сводит с меня глаз – и ух как они блестят.

– Разве ты не должна рисовать? – спрашивает он.

В помещении шумно, все заняты делом, но его вопрос я слышу четко, как по детскому телефону из двух жестяных банок, соединенных ниткой.

– Я… да. И правда. – Смущенно смотрю на чистый лист и вижу: карандаш сжала так, что костяшки пальцев побелели.

– Эй, ты чего? – шутливо упрекает Айзея. – Чур, не подглядывать! – Двумя пальцами показывает себе на глаза. – Вот сюда смотри!

Я фыркаю от смеха, как будто мне предложили глупейшее задание, как будто я не изнемогаю от неловкости, что приходится общаться с Айзеей вот так. Но потом послушно смотрю ему в глаза и принимаюсь за дело. Даже не заглядывая в рисунок, и так знаю: получается полный кошмар. Но я старательно продолжаю, рисую волнистые волосы, сильный подбородок, четкие брови. Пытаюсь передать на бумаге его глаза: большие и слегка раскосые, обрамленные густыми темными ресницами. И лиловатые тени под глазами – верная примета, что Айзея плохо спит. Намечаю их легкими штрихами. Интересно, почему он не спит по ночам, думаю я, и принимаюсь за его асимметричный нос.

Айзея переводит взгляд на листок – посмотреть, что у меня получается. Потом снова смотрит мне в глаза, и уголки его губ уже приподняты в ухмылке – такими я их и рисую, эти полные губы, насмешливо изогнутые.

Пожалуй, можно на этом и закончить, но для верности я изучаю его лицо еще несколько секунд. Забыла про шрам! Сегодня шрам не видно под волосами, но не нарисовать его нельзя – это все равно что отрицать луну, когда на небе солнце.

– Готово. – Откладываю карандаш.

Придвигаю к нему листок, страшась посмотреть на рисунок.

Он внимательно рассматривает его. Я все боюсь – сейчас он засмеется, потому что образцы, которые нам показала мисс Роббинс, были просто ужасны и у меня наверняка не лучше. Но Айзея говорит:

– Неплохо. В смысле, это полная хрень, но ты добавила детали, благодаря которым я узнаваем.

Кладет рисунок на стол. Да, получилось ужасно, однако я понимаю, что имеет в виду Айзея. Он показывает на тени под глазами:

– Видишь, ты изобразила меня усталым. И мой нос. Ты изуродовала его очень правдоподобно.

Я улыбаюсь.

– Нос сломан?

– Ага, неоднократно.

Показываю на нарисованный шрам:

– А это?

Айзея откидывает волосы со лба, обнажая настоящий шрам:

– Впилился башкой в угол кофейного столика.

Я прикасаюсь к внешнему уголку собственного левого глаза – там тоже шрам, но не больше лимонной косточки.

– Когда мне было четыре, я прыгала на родительской кровати и споткнулась о подушку. Ударилась лицом об изголовье. Фингал не сходил целую неделю.

– Следы хулиганства, значит. Но давай придумаем кое-что покруче. Например… по пути в детский сад ты ввязалась в драку у барной стойки.

Я смеюсь, наша болтовня снимает напряжение.

– Да-а, так намного лучше!

Айзея ухмыляется:

– Начну рисовать тебя – не забуду про твой шрам.

– Сделаешь из меня гоблина, да?

Его улыбка теплеет – она как горячий чай с медом.

– Даже если бы и захотел, это невозможно.

Просто друг

Семнадцать лет, Теннесси

На ланч я прихожу последней. Девочки уже собрались за столом в школьном дворе. Погода солнечная, но холодная, так что, прежде чем сесть рядом с Паломой, я застегиваю куртку до подбородка.

– Где ты была во время классного часа? – интересуется она.

– Ходила к мисс Роббинс в мастерскую – в клуб искусств.

– А-а.. – И Палома добавляет: – Зачем?

– Не знаю… По описанию показалось интересно.

Лицо у Паломы недоверчивое, на нем так и написано: «Не ври мне».

– В клубе состоит Айзея, – вспоминает она.

– Айзея Санторо? – уточняет София.

Палома улыбается.

– Единственный и неповторимый.

Миган поднимает бровь:

– А у вас с ним?..

– Нет! – выкрикиваю я. И спокойнее добавляю: – У нас с ним ничего.

– Они просто общаются, – заявляет Палома.

Миган и София скептически переглядываются.

– Серьезно, – говорю я. – Он просто друг.

– И одноклубник, – добавляет Палома.

– И баскетболист, – вставляет София.

– И красавчик. – Миган многозначительно поднимает брови. София делает потрясенное лицо, и Миган смеется. – Что? Я же не слепая.

– Вы ужасные, – говорю я, но подразумеваю обратное: они самые лучшие. Смешат меня, даже несмотря на то, что мне хочется в панике забиться под стол.

Это неправильно – то, как у меня колотится сердце в присутствии Айзеи. То, как вспыхивают щеки, когда наши с ним взгляды встречаются. А эти бабочки, которые порхали у меня в животе на занятии в мастерской? Я-то думала, те бабочки умерли и погребены – им полагалось быть погребенными.

И тем не менее…

Наверное, все эти душевные муки отражаются на моем лице, потому что Палома приобнимает меня за плечи.

– Ну, если в один прекрасный день он станет больше чем просто другом – и хорошо.

Соф кивает.

– Я читала, что, когда влюбляешься в другого после смерти первого любимого, это значит – первые отношения были по-настоящему особенными. Иначе ты бы не рискнула и не совершила новую попытку.

– Может, и так, – отвечаю я. – Но как-то уж… слишком быстро.

«Правда слишком быстро или нет?» – спрашиваю я Бека.

Он не отвечает.

– Лия, – говорит Миган, – никто не ждет, что ты будешь скорбеть и горевать вечно.

Наверное, она права, но мы с Беком были так прочно связаны, что зачастую мне кажется: он еще жив, дышит, просто сейчас в Университете Содружества, или Коннора перебросили в какой-то далекий штат, а с ним и всю семью, включая Бека. Когда тоска достигает пика и грозит просверлить дыру у меня в груди, я позволяю себе фантазии: будто мы с Беком снова встретимся после весенних каникул или уже летом. Иногда воображаю, будто ему можно позвонить. А иногда мое сердце обращается к нему.

Это и есть горевать?

Миган бросает в меня чернику. Ягода попадает в плечо.

– Ау, о чем думаем?

Вздыхаю.

– Просто… вот бы существовали четкие правила на такие случаи. Нерушимые правила. Которые все соблюдают. Ну, допустим, я и правда хочу, чтобы Айзея стал для меня больше чем просто другом. Как мне вообще рассказать ему про Бека? Как представить его родителям? Как сообщить маме и папе Бека, что у меня новый парень?

– Разберешься, когда придет время, – говорит Палома.

София кивает:

– Сначала определись, готова ли ты.

– А потом, – добавляет Миган, – реши, нужен ли тебе именно Айзея.

Палома улыбается мне:

– Думаю, да. Вы с ним строите друг другу глазки на керамике.

– Эй! Я никому не строю глазки.

– Я вот к чему, – продолжает Палома. – Вокруг Айзеи десятки девчонок, которые так бы и прыгнули ему на шею, помани он пальцем. Но только я ни разу не видела, чтобы он хоть к кому-то проявлял нечто большее, чем вежливый интерес. Пока не появилась ты.

– Он и ко мне проявляет вежливый интерес, – слабо возражаю я.

– Нет. – Палома смеется. – На тебя он смотрит как голодающий на двойной гамбургер с беконом и сыром.

И мы все валимся от хохота.

Отвлечение внимания

В один хмурый четверг, в клубе искусств, парень рисует портрет девушки.

Она