так, как я и надеялась. Выпустил мои руки, обхватил лицо, отвечая на поцелуй. Потом оторвался от моих губ, но приник к ним снова. Я прижалась к нему, положив ладонь на его затылок. Он поцеловал меня еще раз. Он дал мне все, о чем я мечтала на Рождество: преданность, тепло, радость. Волна счастья накрыла меня, накрыла нас обоих, словно золотое сияние утреннего солнца.

⁂

Всю следующую неделю мы были неразлучны. Часами катались на машине, объедались буррито из мексиканского ресторанчика, уединялись в комнате Бека и пересматривали все те же любимые праздничные фильмы – что угодно, лишь бы побыть вдвоем и без родителей, как его, так и моих.

Таились мы не потому, что опасались родительского осуждения. Мама с папой обожали Бека. Всегда. А Берни с Коннором – меня. Я не сомневалась: узнай родители, что теперь мы пара, они бы пришли в восторг. Они бы излили на нас свою эйфорию. В том-то вся и штука: я была на седьмом небе от собственной эйфории. Эту новизну и это счастье мне хотелось делить с Беком – и больше ни с кем.

Позже я выяснила, что наши родители тогда обо всем догадались. Берни кое-что заподозрила в тот день, когда я навещала Бека после зубного. До Коннора дошло, когда Бек отказался от поездки в национальный парк «Шенандоа», чтобы помочь нам собирать очередной семейный пазл: картинку с мастерской Санта-Клауса на Северном полюсе. Во время рождественского ужина, когда мы с родителями макали мягкий хлеб и свежие овощи в дымящийся горшочек с фондю, мама спросила меня о кольце. Я честно ответила, что это подарок Бека, – и мама заговорщицки улыбнулась папе. Но надо отдать им должное – оба промолчали.

В новогоднюю ночь Коннор, Берни и Бек пришли к нам в гости. Близняшек они оставили со второй любимой няней – симпатичной пожилой соседкой. Папа приготовил ребрышки на гриле, мама сварила лобстеров, а Берни принесла свой фирменный торт с арахисовой пастой. Мы наелись до отвала, а потом настала очередь настольных игр. Папа настоял на «Пандемии» – они с Коннором ее очень любили, а Бек терпеть не мог, потому что правила сложные. «Скэттергориз» была повеселее, а в «Билете на поезд» мне впервые в жизни удалось всех обыграть.

Наигрались мы уже ближе к полуночи, и я пошла на кухню налить два высоких бокала шампанского. Вообще-то папа заготовил для нас с Беком бутылку сидра, но чокаться в новогоднюю ночь чем-то вроде сока – это детский сад, а я уже ощущала себя почти взрослой.

Бек последовал за мной, пока родители убирали игры и наливали себе шампанское. Едва закрыв за собой дверь на кухню, он уткнулся носом в мою шею.

– Это невыносимо, – сказал он мне в волосы, и от его дыхания по коже побежали мурашки.

– Да уж. Я и не думала, что так трудно будет сдерживаться.

Бек улыбнулся и за пояс джинсов притянул меня к себе.

– Давай им уже скажем? Они обрадуются. Ну, по крайней мере мои – точно.

Я обвила его шею. Он был моим убежищем, защитой, моим счастьем. Всегда был.

– И мои тоже.

Бек поднял брови:

– Даже твой папа?

– Бек, ну ты чего, конечно. Он в тебе души не чает.

– Ага, это пока он не выяснил, что теперь я думаю о его доченьке, а не листаю свои порножурнальчики.

Я засмеялась и шлепнула его.

– А разве это не слишком мелодраматично – объявлять о нас на Новый год? Обычно такое устраивают, когда сообщают о помолвке. Или о беременности.

Я думала, Бека передернет от любого варианта. И вполне бы его поняла.

А он и бровью не повел. Глаза его загорелись, он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел – нас позвала моя мама:

– Отсчет пошел!

Прихватив бокалы, мы поспешили в гостиную, где вместе с родителями встали перед телевизором, глядя, как в Нью-Йорке на Таймс-сквер толпы людей кричат «ура» в ожидании, пока спустится знаменитый шар. Когда до полуночи осталось десять секунд, мы все принялись считать вслух – как всегда делали в прошлые годы. От этих воспоминаний, от эйфории, в которой я пребывала с тех пор, как мы с Беком стали парой, у меня на глаза навернулись слезы счастья.

Бек поставил наши бокалы на кофейный столик, потом взял меня за руку. Мы переплели пальцы, растворившись в моменте, и хором прокричали:

– Три, два, один!

Бек откинул меня назад, и вот он – первый поцелуй в новом году. Целовал Бек меня с жаром, как и всегда, и, оторвавшись друг от друга, мы увидели, что родители уставились на нас в изумлении. Секунду-другую они ошеломленно молчали. Потом Коннор издал ликующий вопль. Мама пустила слезу, Берни тоже всплакнула. Папа, похоже, был и от души доволен, и глубоко потрясен, но тут Коннор хлопнул сына по плечу и сказал:

– Смотри береги девочку, приятель, иначе Кэм тебя прибьет.

Папа расхохотался.

Коннор тоже.

И даже Бек – после того, как очень серьезно покивал.

Наклонился ко мне и шепнул:

– Ну вот, видишь? Что я тебе говорил.

Я вообразила себе предстоящий год. Нас с Беком, нарядных, на школьном балу. Весенние каникулы на пляже. Его выпускной в июне. А потом лето. Месяцы солнца и свободы. Потом Бек уедет в университет, но мы и это переживем.

Мы – Беккет и Амелия.

Нам суждено быть вместе.

Оливковая ветвь

Семнадцать лет, Теннесси

Мой портрет, который нарисовал Айзея, теперь висит на доске над столом. Странновато видеть этот рисунок рядом с фотографиями Бека, но мне нравится, как Айзея меня видит: девушка с искорками в глазах, с крошечным шрамом и уймой секретов.

Так рисунок висит несколько дней, а потом мама приносит мне одежду после стирки и замечает рисунок. Придвигается поближе:

– Это ты нарисовала?

Я сижу на кровати, занятая домашкой по физике.

– Нет. Это из клуба искусств.

– Ты туда вступила?

– Да, это школьный клуб, мы занимаемся по четвергам, в классный час.

Вот так-то. Больше никаких сведений. Надеюсь, маме этого хватит.

Но она садится рядом со мной на кровать, потревожив дремлющего Майора.

– Разве там не требовалось разрешение родителей?

– Чтобы рисовать на территории школы в учебное время? Нет.

Мама кивает на портрет:

– А кто автор?

– Еще один ученик из клуба.

– Подруга?

– Господи, мам. Ну что за допрос-то?

Она вздрагивает от моей резкости, как от удара. Обиженно моргает и говорит:

– В манере Пикассо. У нее хорошо получилось.

– У него, – поправляю я.

Это «у него» поражает маму как гром среди ясного неба. Она ахает.

– Его зовут Айзея, – объясняю я, смягчившись. – Мы вместе занимаемся на керамике. Когда он сказал мне, что в школе есть клуб искусств, я решила – наверное, интересно, и записалась.

– А-а… Что ж, это неплохое занятие для классного часа.

Оливковую ветвь, которую я протянула, мама принимает настороженно. Непривычно так общаться с ней – вся эта осторожность и вежливость – после того, как я так долго держала ее на расстоянии.

Я пожимаю плечами:

– Лучше, чем тусоваться с подружками в библиотеке.

Теперь мама улыбается.

– Не обесценивай дружбу. Мы с Берни бы друг без друга пропали. Кстати, о Берни. Она сказала, что обсуждала с тобой весенние каникулы. И что Коннор выходит в отставку. Мы с отцом надеемся, что ты поедешь на церемонию с нами. Остановимся у Бёрнов. Они будут рады принять и тебя.

На фразе «остановимся у Бёрнов» меня перемкнуло.

Дома у Коннора с Берни я не была с тех пор, как через неделю с лишним после похорон Бека проснулась среди ночи в холодном поту. До рассвета оставалось еще много времени, но я была настолько на взводе, что вылезла из постели. Набросила флисовую кофту, натянула шерстяные носки на легинсы, сунула ноги в сандалии. Прокралась на кухню, стащила папины ключи и смылась через парадную дверь.

На земле кое-где блестела наледь. Родители бы скорее отрубили себе руки, чем разрешили мне водить по скользким улицам, да еще когда я вымотанная и заплаканная. Но мне предстояла миссия. Ведь проснулась я потому, что вспомнила одно давнее сообщение от Бека – в нашем многолетнем чате.

«Если я сегодня умру, найди у меня в шкафу