порножурналы… Выброси в помойку, чтобы мама не увидела».

Я написала Берни, что сейчас приеду.

Ехала, пригнувшись к рулю папиного «форда-эксплорера», каждые три метра притормаживала, потому что боялась, как бы внедорожник не занесло на гололеде, а то ведь недолго слететь в канаву и носом в подушку безопасности. Несколько раз я думала повернуть назад, но, клянусь Богом, журнальчики Бека словно призывали меня через весь город.

Берни ждала меня на крыльце – фланелевый халат поверх свободного свитшота с надписью «Команда легкоатлетов школы "Роузбелл"».

Свитшот Бека…

Я одолела скользкие ступеньки. Берни крепко обняла меня и провела в дом. В гостиной у нее было устроено гнездо из пледов на диване. На кофейном столике – кружка с недопитым чаем, и из нее свешивалась нитка от пакетика.

– Заварить тебе? – она перехватила мой взгляд.

– Нет, спасибо.

– Горячего какао?

– Тоже нет.

– Телевизор включить?

– Вообще-то я хотела в комнату Бека. Я там беспорядок устраивать не буду, – добавила я.

За полторы недели после смерти сына Берни у меня на глазах сорвалась только один раз. Накануне похорон она поймала близняшек в комнате Бека: они, стоя на четвереньках, светили фонариками под кровать и искали там брата. Берни вцепилась себе в волосы, побагровела и взорвалась от ярости.

– Нельзя ходить в комнату Бека! – закричала она тогда так страшно и дико, что Нора и Мэй ударились в слезы. Я стояла на лестнице и смотрела, как Коннор утешает малышек, а мама уводит рыдающую Берни в спальню.

– Я просто… – Мне с трудом удалось стряхнуть воспоминание. – Просто хочу быть ближе к нему.

– Лия, конечно, – ответила Берни. – Иди.

В комнату Бека я не заходила с того утра после его смерти. И, наверное, с минуту простояла под его дверью, прежде чем решилась войти. Казалось, он вот-вот вернется, влетит, сбрасывая обувь, плюхнется на постель и сгребет меня в охапку.

И это мне было нужно как воздух.

Я вошла, опустилась на коврик, прижалась лбом к одеялу.

Постель пахла Беком – чистый, знакомый запах.

Когда я осознала, что рано или поздно запах выветрится, у меня до боли сдавило грудь.

Я встала, включила настольную лампу, потом добрела до встроенного шкафа и отодвинула дверцу. Передо мной была одежда Бека, его спортивные принадлежности, несколько пар кроссовок, – и во всем этом его присутствие ощущалось так остро, что я вдохнула и не смогла выдохнуть и теперь хватала ртом воздух.

Должно быть, меня накрыла паническая атака: организм наконец сдался под напором горя.

Вдохнуть не получалось.

Сердце бешено стучало, голова шла кругом. Перед глазами все поплыло…

…а потом откуда-то донеслось, словно эхо: «Амелия, дыши!»

Я сделала судорожный вдох – воздуха не хватало, и все-таки он резал мне легкие.

Ослабев от головокружения, я ждала, пока сердце сбавит галоп, дыхание выровняется, и только тогда заглянула на верхнюю полку шкафа. Да, верно, коробка, и на ней наклейка «Солдатики». Я поставила коробку на пол и открыла дрожащими руками. И увидела хорошо знакомых солдатиков – внушительную коллекцию. Когда-то я часами играла в них с Беком – разыгрывала романы между ними и Барби, а Бек устраивал батальные сцены и разрушал фортификации, выстроенные из журналов Берни по домоводству.

Одну за другой я извлекала пластмассовые фигурки – Бек ни за что не назвал бы их куклами или игрушками – и складывала на ковер, пока наконец под слоем солдатиков не обнаружились три номера «Плейбоя» и один «Хастлера», с очень красивыми, очень отретушированными и очень голыми женщинами. Журналы выпустили еще до моего рождения, и их некогда глянцевые обложки были местами порваны и помяты. Они выглядели основательно зачитанными, и это было вообще-то довольно мерзко, но все равно казалось забавным – даже сейчас, когда я была эмоционально разбита.

Где Бек их взял?

Я никогда не узнаю.

– Лия? – окликнула меня Берни.

Я так и подскочила, схватившись за сердце. Господи! Если мама Бека застукает меня в его комнате над порножурналами, она больше не пожелает со мной разговаривать.

Я громким шепотом ответила:

– Секунду, я иду!

Сложила журналы пополам и сунула за пояс легинсов. Прикрыла сверху флисовой кофтой. Погляделась в зеркало на двери. Лицо – призрачно-бледное, но журналов под курткой не видно. Берни не заметит. Я убрала солдатиков в коробку, вернула ее на полку и распахнула дверь комнаты.

Берни стояла на лестнице и смотрела на меня сверху:

– Ты как? Ничего?

Я кивнула и скрестила руки на животе, прикрывая журналы, которые собиралась контрабандой вынести из дома.

– Я поеду, пожалуй.

– Да? Ладно. Приезжай еще. Нора и Мэй расстроятся, что не увиделись с тобой.

Я кивнула:

– Обязательно приеду.

По дороге домой я заехала на заправку и выкинула журналы в мусорный бак, рыдая так, будто выбросила что-то по-настоящему ценное.

С тех пор я не отваживалась переступать порог дома Бёрнов.

– Я не готова возвращаться в Роузбелл, – объясняю я маме. – Не уверена, что вообще когда-нибудь смогу.

– А ты подумай, – мама треплет меня по руке. – Может, съездишь – и полегчает.

А может, наоборот, станет намного хуже.

Наши взгляды встречаются. В маминых глазах светится оптимизм. Она думает, что наконец-то достучалась до меня, только теперь мне интересно знать, зачем ей это надо.

Она пришла только чтобы дожать меня насчет поездки к Бёрнам?

– Я не хочу в Роузбелл, – повторяю я. – Никогда больше.

Просто лия

Семнадцать лет, Теннесси

Как-то ветреным январским днем в среду мы с Паломой и Айзеей являемся на занятия керамикой и обнаруживаем, что за столом мисс Роббинс сидит другой учитель – замещает ее. Он начинает перекличку по списку, который она оставила, и вот треть алфавита позади и звучит: «Амелия Грэм?»

У меня перехватывает дыхание.

Палома смотрит на меня вопросительно.

Учитель поднимает голову, оглядывает класс.

В первый учебный день я морально подготовилась к тому, что каждый раз, проводя перекличку, учителя будут называть меня полным именем. Приготовилась к наплыву печали и к тому, что придется их поправлять.

Но сегодня это «Амелия» для меня как удар по голове – болезненный, сбивающий с толку.

– Пожалуйста, называйте меня Лия, – с трудом выдавливаю я.

Учитель кивает и возвращается к списку, а в голове у меня снова и снова отдается собственное имя – баритоном Бека.

Жужжание. Мой телефон. Я вытаскиваю его из кармана – что там еще?

Сообщение от Паломы с другого конца класса:

«Ты там как?»

«Нормально», – отвечаю я и стараюсь поменять выражение лица с несчастного на равнодушное.

«А вид будто сейчас в обморок упадешь».

«Все в порядке», – отвечаю я и убираю телефон.

Перекличка заканчивается, и учитель разрешает нам приступить к работе. Я вскакиваю, едва не сшибив парочку десятиклассников, и спешу к полкам, где стоят начатые работы. Мой кривобокий горшок – вот он, на доске, закутанный в пленку, чтобы глина не пересохла. Забираю его на свой верстак и остро чувствую, что веду себя еще более странно, чем обычно. Хорошо бы соседи по столу не заметили.

Палома с Айзеей идут к полкам за своими работами и вяло обсуждают вчерашний баскетбольный матч – наши выиграли. Я проношусь мимо них, и оба смотрят на меня недоуменно.

«Я люблю тебя, Амелия Грэм».

О, Бек!

Слезы подкатывают опасно близко, но тут за соседним столом раздается взрыв хохота. Мои одноклассники прекрасно проводят время, пока мисс Роббинс заменяет другой учитель.

Вот и мне надо так же!

Выпрямляю спину и делаю глубокий вдох, чтобы собраться с силами. И, пока раскатываю новый жгут из куска глины, размышляю о том, что, когда я вновь оказываюсь на грани слез, мне с каждым разом все лучше удается брать себя в руки… Какая ирония судьбы – что мне пришлось оттачивать именно этот навык.

С минуту я наслаждаюсь тишиной, а потом возвращаются Палома и Айзея со своими изделиями. Краем глаза слежу, как Айзея снимает пленку со своего горшка. Он выглядит гораздо лучше моего – настоящее произведение искусства.

Айзея смотрит на моего кривого уродца и говорит:

– Хорошо получилось, Амелия.

Это самое безобидное замечание, но все мое едва обретенное душевное равновесие мигом рушится. В груди вспыхивает пламя, поднимается по шее и обжигает лицо, когда я встречаю веселый взгляд Айзеи.

Он тут же становится