было 39. Он служил хирургом на торговом крейсере, переоборудованном под военные нужды, который патрулировал Северное море от шотландской гавани Скапа-Флоу до Норвегии и от Фарерских островов до Исландии. Плавание проходило в условиях зимних штормов, когда, по воспоминаниям Уолластона, «море вздымалось не волнами, это были горы», и где слово «ветер» «неприменимо к той силе, с которой двигался воздух в этих широтах». Через девять месяцев службы он перешел на Agincourt – самый большой дредноут британского флота.

Боевое крещение Уолластон прошел в начале 1916 года, получив приказ присоединиться к морскому десанту в Германской Восточной Африке[58]. 80 тысяч британских солдат при поддержке полумиллиона туземцев-носильщиков должны были найти врага и вступить с ним в сражение среди колючих кустарников и лесов, по площади вдвое превышающих размеры Германии. Эта забытая пятимесячная военная кампания стала борьбой на истощение – от болезней погибло больше людей, чем от боевых действий. Проведя два года в Африке, Уолластон вернулся на море и служил до 1919 года, пока наконец в октябре, после нескольких тяжелых плаваний в Мурманск, его не демобилизовали.

Жизнь в Лондоне оказалась невыносимой. «Если знаешь кого-нибудь, кто не наживался на войне и поддерживает сейчас географические исследования, пожалуйста, познакомь меня. Я не нахожу общего языка с людьми этой страны», – писал Уолластон другу в начале 1920 года. Можно представить его радость, когда в январе 1921 года пришла записка от Хинкса с вопросом, не заинтересован ли он участвовать в экспедиции на Эверест. 16 января Уолластон написал ответное письмо: «Если, по вашему мнению, я хоть сколько-нибудь подхожу для этой работы, то это большой комплимент, который я очень ценю. Ответ, конечно же, положительный. Я не думал отправлять запрос в Комитет Эвереста, полагая, что наверняка на примете много других, более подходящих людей, но если есть хоть какой-то шанс принять участие… Роулинг хотел, чтобы я участвовал в планируемой им экспедиции в 1914 или 1915 году, которая не состоялась из-за войны. Я не разочаруюсь, если мне откажут, но если отправлюсь в Гималаи, то буду безмерно счастлив».

Неделю спустя Уолластон отправил Хинксу новую записку: «Ничто не обрадовало меня больше, чем приглашение в экспедицию». 6 февраля Хинкс ответил, официально предложив Уолластону место в команде и спросив, готов ли он взять на себя свои расходы. Они встретились на следующий вечер, и Уолластон, по словам Хинкса, согласился «добраться до Дарджилинга за свой счет».

Для Уолластона, как и для Говарда-Бери, покупка билета в Индию не представляла сложности, да и добраться он мог, в общем-то, куда угодно. Можно сказать, что род Уолластона в Королевском географическом обществе был представлен больше всех других фамилий Великобритании – сплошь ученые и художники. Его отец – заведующий пансионом Клифтонского колледжа был беспощаден и строг и охотно порол провинившихся учеников, в том числе собственного сына. Единственный брат Уолластона благоразумно сбежал из дома, уехав в Канаду, и Сэнди рос в окружении шести старших сестер. Спасение от всего этого он находил в природе, на открытых болотах Вест-Кантри и в сосновых лесах Лапландии, куда попал в возрасте 21 года, будучи студентом Кембриджа. Мысль стать врачом была противна, но он выбрал медицину как единственную профессию, которая позволит путешествовать. Учась в медицинской школе в Лондоне, Уолластон сбежал оттуда зимой 1901 года, чтобы составить компанию банкиру и энтомологу Чарльзу Ротшильду в зоологической экспедиции в Судан. Став членом Альпийского клуба в 1903-м, в год окончания учебы, Уолластон спасся от незавидной доли рядового доктора – Ротшильд вновь пригласил его в Судан в очередную экспедицию, в ходе которой они собрали более 600 видов редких птиц и млекопитающих.

Благодаря покровительству Ротшильда и дружбе с ним Уолластон предпринял несколько путешествий на Цейлон, в Австралию, Новую Зеландию, а затем на архипелаг Бисмарка, по острову Новая Гвинея и через Голландскую Ост-Индию. Путешествия лишь разожгли желание к настоящим исследованиям. Уолластон вернулся в Лондон в 1905 году и предпринял попытку образумиться – устроился хирургом в больницу Адденбрука в Кембридже. Он продержался на работе целых два дня. А затем узнал об экспедиции Британского музея в горы Рувензори на границе Уганды и Бельгийского Конго, которая отбыла в Африку без ботаника, энтомолога и врача. Уолластон знал и то, и другое, и третье. Он добрался на корабле до города Момбаса на юге Кении и сел на поезд до озера Виктория. Затем на пароходе прибыл в колониальный форпост Энтеббе. Отсюда рикша доставил его в Кампалу, столицу нынешней Уганды, и дальше Уолластон предпринял двухнедельный марш-бросок через тропические леса. В целом ему потребовалось три месяца, чтобы догнать экспедицию.

Следующие восемь месяцев он прожил в этих джунглях, изобилующих, по его воспоминаниям, удивительной флорой и фауной. Здесь Уолластон собирал все, что было новым для него, а значит, и для науки. Дикая природа очаровывала, но его всегда тянуло к горам, поэтому он взобрался на одну из самых высоких вершин Рувензори, заснеженный пик высотой более 4500 метров. Узнав, что герцог Абруцци со свитой из 400 человек также проводит исследования где-то на этих безграничных просторах, Уолластон предпринял «прогулку», преодолев около сотни километров по девственным джунглям, чтобы засвидетельствовать герцогу свое почтение и дать научные советы, если потребуется. Абруцци оценил этот поступок и назвал в честь Уолластона безымянную гору – жест, который тот, как джентльмен, признал, но от которого отказался, поскольку предпочитал, чтобы в таких случаях использовались местные названия.

Когда экспедиция подошла к концу, Уолластон и натуралист Дуглас Каррузерс отправились через всю Африку на запад. Следуя по одному из старых маршрутов арабских работорговцев, они месяц шли через болота и заросли слоновьей травы, пока не достигли притока большой реки. Отправившись вниз по течению на выдолбленном из ствола дерева каноэ, они день за днем плыли мимо деревень, украшенных человеческими черепами, а дети на берегу кричали, показывая на них пальцами: «Мясо! Мясо!» Оба исследователя увидели дикость и зло Бельгийского Конго во всем великолепии: мальчишку, получившего 25 ударов плетью за разбитую чашку; молодого солдата, обезумевшего от страха, из-за того что буквально за каждым кустом путешественника поджидали хищники или каннибалы; тронувшегося умом торговца, который наряжался к ужину в лучшие одежды и ел в компании воспитанного шимпанзе, хлебавшего из тарелки суп серебряной ложкой…

Позднее Уолластон утверждал, что главное в путешествии по Африке – разбивать лагерь перед рассветом, когда трава блестит от росы, и идти позади носильщиков на хорошем расстоянии. «Невозможно привыкнуть, – писал он, – к своеобразному аромату африканцев». Контролировать туземцев, по его словам, было тяжелым трудом, требующим большого количества табака и хорошей работы палкой, которую англичане пускали в ход по любому поводу. Уолластон мог спокойно влепить пощечину африканцу, требовавшему непомерную плату за свой труд, а однажды сломал зонтик о голову носильщика.