Бабушка сказала, что мы можем взять по кусочку мыла домой, потому что богатые люди используют его всего один раз, а затем выбрасывают, чтобы не распространять микробы. Я спросила, можно ли взять и полотенце, но она сказала нет, полотенца после использования кладут в большую корзину, чтобы постирать для следующего посетителя. Я сказала: «Похоже, у богатых больше микробов, чем у нас». А баба Мари рассмеялась и ответила: «Забавно подмечено». Когда она так говорила, мне было очень приятно.

Перед отправлением автобуса в тот вечер она повела нас в другой отель и сделала то же самое, чтобы нам не пришлось мучительно терпеть всю дорогу домой. В той уборной, правда, было жидкое мыло, так что еще по кусочку мы не получили, но бабушка сказала, чтобы мы не жадничали, и что маленькое мыльце – это вполне достаточный сувенир из сегодняшней поездки. Другие дети в автобусе тоже ехали с сувенирами, и мы показывали друг другу, что у кого есть, и ни у кого больше не было ничего настолько же классного, как мыло, пахнущее цветами и сделанное в форме морской ракушки. Я уснула по дороге домой, крепко сжимая свое мыльце в маленькой горячей ладошке.

Я думала теперь о бабе Мари, о том, как она вошла в отель, словно там жила, как она говорила, что вежливость может далеко завести, хотя я никогда ей не верила. Я видела, куда она ее привела, и меня это не впечатляло. Но теперь я также видела, куда меня привели драки, склоки и разрушение всего вокруг себя, постепенно осознавая, что итог, к которому пришла она, не так уж плох. Скандальная часть меня хотела собрать вещи и свалить, прошагать в темноте по этой длинной подъездной дорожке к трассе, по которой не ходят автобусы и которая ведет к железнодорожной станции, где поездов не будет до утра.

Но вместо этого я расстелила поверх грязного матраса свое лучшее покрывало, подперла дверь сломанным пластиковым стулом и легла на кровать, которую сама себе обеспечила чередой плохих жизненных решений, надеясь, что меня хотя бы никто не покусает. Постепенно радио в других комнатах утихло, и стало можно спать. Настала тишь: никакого шума транспорта, никаких уличных фонарей, вообще ничего. Затем я услышала царапающие звуки. По коридору дробно пробежали маленькие лапки, мелко царапая линолеум на площадке и голые ступеньки лестницы. Мыши. А то и хуже. Я встала и включила свет. Может быть, они знают, что лучше не соваться под дверь, если оттуда виден свет. В холле было достаточно тухлых объедков, чтобы обеспечить паразитам кормежку на месяцы вперед.

Я знала, когда главный зал ресторана открывается на завтрак, и была к тому времени на месте. Вежливо попросила поговорить с администратором. Написала слово «КРЫСЫ» на одном из бланков заказов и сказала, что предпочитаю не произносить это вслух перед гостями. Потом попросила моющие средства, и когда мне сказали, что раз это моя комната, то я должна сама себе все купить, я снова схватила бланк заказа и подчеркнула слово.

Те две худощавые женщины, которых я встретила днем раньше во дворе, появились примерно через час и помогли мне вытащить наружу мусорные мешки и гнилой матрас. Они явно не особо радовались этому поручению, но когда поняли, что я заколола волосы и надела резиновые перчатки, чтобы помогать, их настрой сменился более дружелюбным. Они соскребли обои со стены возле туалета и почистили поверхности на кухне. Затем расставили ловушки для грызунов вдоль коридоров, в лестничном пролете и около дыр в плинтусе на кухне, принесли новый матрас, одеяло и подушки из огромного склада отеля. Той ночью моя комната пахла бассейном от всех отбеливателей, которыми я ее оттирала, но я настолько устала, что мне было все равно.

Постепенно на пустых стенах снова начала появляться мозаика из соплей и козявок, а за ними и сообщения с требованиями не свинячить. Кухонные поверхности оставались чистыми примерно дней пять, после чего привычно покрылись вонючей грязью. За все месяцы моего пребывания я ни разу не готовила себе ничего на этой кухне. Я даже не открывала холодильник. У меня был чайник в комнате, большая коробка с кофе, сахаром и растворимым супом, и я никогда не покидала комнату, не закрыв эту коробку как можно плотнее. Я спала с включенным светом и ни разу не видела ни одного глупого существа, которое додумалось бы залезть в мышеловку, когда вокруг было полно бесплатной еды.

Потом мне выдали первую зарплату, примерно половина ее ушла на оплату проживания, и я поняла, что придется подписываться на любую сверхурочную работу, какую смогу выдержать и не умереть от усталости, если я хочу накопить достаточно, чтобы выбраться отсюда. Я подсчитала, сколько мне нужно отложить на залог, и пока я не закончу оплачивать рассрочку за похороны, хрен бы с ним. Мне оставалось выплатить задолженность за пять месяцев. Я записалась на все утренние смены и завтраки, которые никто не хотел брать, и после них всегда оставалась еда, которой хватало в том числе и мне. Администраторша в итоге смоталась к своему парню в Австралию, прихватив с собой все чаевые за октябрь из общей коробки за баром. Жаловаться было практически некому, да и жалующихся особо не осталось. Я ждала предрождественского ажиотажа и едва сводила концы с концами, работая в отеле на всех завтраках и на стольких вечерних сменах, сколько могла взять. Если случались отмены и меня отправляли восвояси, я проводила время на задворках кухни с посудомойщиками Дереком и Джереком, делясь с ними все более тощими самокрутками и отказываясь возвращаться в отвратительную общагу, пока ресторан не закроется в полночь. Если вечером у меня не было работы, значит, у меня не было и еды, так что я могла спокойно сидеть рядом с ними, попивая черный чай и помогая загружать посудомоечную машину, чтобы скоротать время.

Дебби постоянно повторяла, что приедет в гости, но у нее болели ноги, а операцию отменяли шесть раз подряд. Каждый раз, когда сообщали новую дату, она спрашивала, не смогу ли я за ней ухаживать. Я понимала, что она имела в виду: теперь, отчаявшись, смогу ли я признаться, что мне негде жить, и переселюсь к подруге, которую знаю всего несколько месяцев, и которая, вероятно, бросит меня через пять секунд, как только узнает, кто я такая – чертова картрайтовская сука, которая даже хуже, чем кажется.

Она продолжала спрашивать, получила ли я сообщение от сестры, и, конечно, у меня