леденцы – на той неделе купил у домового при деревенской лавке. Знал, что хозяева с чаем сладости любят.

– Нате. Кушайте. Чугунок давайте.

Донник

Хозяин привёл из Гребёнок ещё четверых – оборванных и голодных. Талвиаки натопил десять лет не топившийся погребок под верандой, подмёл, набросал соломы, половиков. Александра Ивановна вязала их на досуге, а он любил разглядывать диковинные узоры: вешних птиц, осенние листья, виноградные лозы, ярмарочные хоромы. Берёг половики пуще глаза, но тут уж нечего было делать, пришлось стелить. Не на голую же солому укладывать едва живых домовых. Что там с ними хозяева делали – он не знал да и не спрашивал. Накормил, подкинул в печку дров, уселся в угол с вязанием – мало ли что ночью понадобится, вдруг худо станет. Попросил у Константина Иваныча его бумажек, оставил гостям. Людские, конечно, бумажки; но кто его знает, вдруг и домовые что полезное для себя вычитают.

* * *

Когда месяц спустя пришёл домовой из лесу – кожа да кости, глаза в пол-лица, – Талвиаки, чтоб не тревожить Александру Ивановну, сам повёл его в тёплую баню, принёс веник, старую хозяйскую рубашку. Из чугунка в печи налил густых щей, поставил на низкий дубовый стол, который вместе с Константином Иванычем затащили в погребок. Уселся напротив, подпёр щёку, приготовился слушать. Оказалось, бросил домовой свой дом; хозяева от старости померли, дети разъехались кто куда, выстыло всё, заросло, помертвело. Талвиаки, дослушав, молча протянул бумажку, принялся стелить постель.

– Надо будет чего – кликнешь. Людям на глаза не показывайся. Тут людей полно бывает, прямо над головой. – Талвиаки ткнул пальцем в потолок, с которого иногда сыпалась труха, когда двигали на веранде лавки и стулья. Тяжело поднялся и пошёл на чердак, подметать, проверять, не погрызли ли крысы проводку.

* * *

К февралю вместе с хозяином приспособили дальнюю комнату под домовых. В погребке тем стало тесновато; а сам Талвиаки уже и по хозяйству не всегда успевал. Боялся, что хозяева злятся – что ж это за домовой: горшки не чищены, стены не белены, – но Александра Ивановна как-то поймала его, попросила:

– Посиди со мной, Альва.

Талвиаки послушно уселся рядом. Сидел, пощипывая бороду, шнырял глазами по полу: тут крошка; там, под стулом, бумажка. Ох, бардак… Нате, живите…

Александра Ивановна притянула его к себе. Талвиаки замер, даже дышать перестал. Слышал, как ровно бьётся сердце хозяйки. Блузка у неё была мягкая, шёлковая. Тёплая. А рука пахла дымком от печки и океаном. Талвиаки не знал, что за океан такой; так было написано на синем мыле на её трюмо.

– Альва, ты, по-моему, переживаешь о чём-то?

– Плошки не чищены, в гардеробе у вас моль, крыша течёт, – хрипло выдавил Талвиаки.

Александра Ивановна вздохнула; зашелестели её серёжки.

– Зато сколько домовых у тебя перебывало.

– Перебывало! – горько воскликнул он. – Разве я этим заниматься должен? Я сам – домовой, я за домом должен следить, а не за каликами, да юродивыми, да пришлыми. А они идут, идут – нате!

Александра Ивановна снова вздохнула. Талвиаки почудилось на мгновенье, что кругом весна: серёжки у неё звенели совсем как берёзовые.

– Ты ведь помогаешь им. Скольким ты лучше сделал…

– А что делать, если приходят общипанные, оборванные? Бросать?

– Вот и Костя так говорит, – кивнула хозяйка. – Про людей. Что делать? Не бросать же. И ты не бросаешь, когда к тебе идут.

– А почему? – в отчаянии спросил Талвиаки. – Почему не бросаю? Не моё ведь дело!

– Потому что любишь.

– Люблю? – вытаращился Талвиаки. – Это вы людей любите, Александра Ивановна, вы с Константином Иванычем. Любить – людское дело.

– Любить – дело каждого, – задумчиво ответила хозяйка.

Долго молчали. Слышно было, как гудят поезда.

– А ещё, – тихо сказал Талвиаки – не удержал, вырвалось, – боюсь, что Константин Иваныч на меня злобу держит. Что я дом забросил. Что с сородичами вожусь.

– Константин Иваныч, – хозяйка тихонько засмеялась, провела ладонью по его соломенным волосам, – наоборот, попросил меня, чтоб я тебе сказала: он ничуть не против. Он рад. Для него, понимаешь, это как будто кто-то дело его продолжает.

Талвиаки поднял голову; глаза у Александры Ивановны были синие-синие.

* * *

На излёте зимы – по утрам уже звенела ледяная вода и кричали свиристели – из лесу, по рыхлому снегу, вышел домовой. Косматый, опухший, в сшитой из шкур шубе. Почти не говорил, только сопел, рычал, жалобно посвистывал иногда. Когда Талвиаки завёл его в сени (к «домовой» комнате пристроили отдельные сенцы) и снял с него шкуры – завоняло кислым мякишем, немытым телом.

– Как тебя звать-то?

Домовой не ответил. Грузно опустился на лавку, свесил голову. Талвиаки заметил глубокую рану и рубец на скуле.

– Умываться-то будешь?

Домовой посмотрел мутным тяжёлым взглядом. Когда начал умываться, в бадью закапала кровь. На боку была свежая рана, не запёкшаяся. На неё налипли шерсть и белёсые нитки – видимо, пытался остановить кровь паутиной.

Осмотрев рану, Талвиаки пошёл за Константином Иванычем – в одиночку такое было не одолеть. Но тот, как назло, уехал провожать гостей до станции. Гудка ещё не было, значит, поезд в город не отошёл; значит, вернётся хозяин только часа через три в лучшем случае.

– Придётся нам самим, Альва, – сказала Александра Ивановна. Отложила вязание, вымыла руки, вытерла о чистое полотенце. Талвиаки с болью отметил, что и не помнит, когда его менял в последний раз. Александра Ивановна сама повесила чистое, новенькое.

Вынула из буфета коробочку с лекарствами.

– Большая рана?

– Большая.

Оторвала чистый холст. Протянула Талвиаки:

– На-ка.

Слабо улыбнулась. И он улыбнулся тоже – из-под бровей, быстро-быстро. Тут же спрятал глаза.

– Ну, пойдём смотреть на твоего странника.

Александра Ивановна ласково обратилась к домовому, узнала, что звать его Донником. Принялась осторожно снимать лохмотья с раны. Донник вздрагивал от прикосновений, втягивал воздух, как будто всхлипывал.

– Потерпи немножко. Альва, принеси ветчину из погреба…

Когда Талвиаки вернулся с ломтями сырого мяса, заметил, что хозяйка побледнела. Руки у неё были в крови; на полу лежал грязный бинт, вода в тазу помутнела.

– Поменять воду-то надо бы.

Александра Ивановна кивнула. Талвиаки вылил воду в сугроб – снег осел с шипением, сумерки тут же скрыли грязные разводы. Александра Ивановна тем временем промыла Доннику раны, обложила сырым мясом, обмотала холстиной. Пальцы у неё подрагивали. Донник сидел, привалившись к печи, закатив глаза.

Талвиаки натопил печь пожарче. Александра Ивановна принесла матрас, одеяло. Вдвоём уложили Донника ногами к печи, чтоб отогрелся. Рядом с матрасом поставили чашку с чаем. Александра Ивановна опустилась на колени, положила руку домовому