за миг до того, как на неё обрушилось горящее бревно. Он подобрал с пола рубаху младшего, схватил Пантелеимона под мышку и побежал к выходу. На крыльце он замер, подумал пару мгновений и вернулся за черепом хозяина. Затем выбрался во двор, сел лицом к горящему дому, поставил рядом икону и подпёр её черепом.

Пламя дрожало на ветру, расправлялось широкой тканью, укутывая деревянные рёбра дома. Вскоре изба горела от земли и до неба. Домовой смотрел на пожар, видя, как в нём сгорает и его жизнь. Икона, рубаха и череп – всё, что у него осталось. Немые свидетели гибели духа-хранителя, что не сохранил дом.

Со страшным грохотом обвалилась крыша, стены рухнули, разъехалось крыльцо, обнажив подклет, из которого вырвался огненный шар.

Когда от дома остались лишь чёрные угли, а сарай и клеть обратились в дым и пепел, с неба полетели капли. Дождь падал на раскалённую пожаром землю, а та шипела змеёй. Дым повалил из горелого дерева, будто душа человеческого труда отправилась в чёрное небо.

Домовой подвинул икону поближе к себе, положил череп на колено и накрылся рубашкой с головой.

10

Небо поливало землю три дня и три ночи. Всё это время тяжёлые облака не давали солнцу коснуться земли. Но даже когда показалось солнце, и земля дохнула жизненным жаром, домовой не убрал рубашки. Он так и сидел под ней, отделённый от всего мира. За эти три дня он не сказал ни слова. Лишь изредка он поглядывал на юношу, в глазах которого заискрилось нечто новое, похожее на надежду.

С возвращением солнца во дворе зашевелилась трава. Домовой не показывал носа из-под рубахи, но слышал, как густо растёт лесной сорняк, как неподалёку копошатся насекомые, поедающие остатки дерева. В конце концов во двор явился медведь, развалил шутки ради забор, обнюхал палатку из рубахи и ушёл прочь. Лесной Владыка вошёл во двор и установил свои порядки. Ну и пусть, думал Домовой. Здесь, под рубахой, достаточно места для тех немногих дум и дел, что у него остались.

В один из дней, когда птицы взлетели в небо, трава умолкла, а насекомые забрались поглубже в землю, во дворе появились люди. Домовой узнал один из голосов.

– Господи, – сказал младший, – да тут пожар был!

– Лучше бы образ уцелел, иначе рук тебе не видать… – ответил кто-то.

– Да как же в таком пожаре могло уцелеть что-то?

– Так прощайся с руками, иконокрад, чего ждёшь?

– Погодите, это же моя рубаха!

Шаги приблизились к убежищу Домового. Рубаха взлетела в небо, и солнце ослепило привыкшего к вечным сумеркам духа.

– Цела, слава Богу! – сказал бородатый мужик в чёрном одеянии, подбирая икону.

Младший же сел на корточки возле черепа.

– Отец твой? – спросил длиннобородый.

– Кажется. Тут кроме него никого быть не могло.

– А где остальное? Остальные кости?

– Должно быть звери растащили…

– Кажется, – задумался длиннобородый, – он икону из пожара вынес. И сам тут погиб. Это хорошее дело. Богоугодное. Деянием отца своего ты сполна прощён. Я помолюсь за упокой его, и ты помолись.

Длиннобородый вышел со двора, подошёл к ожидавшим его вооружённым людям.

– Не воруй больше! – крикнул он младшему. – Считай, тут чудо было. А чудеса нынче редки. Второго такого не будет.

Младший горько улыбнулся, проводил взглядом длиннобородого и отправился на пепелище. Домовой пошёл следом. Среди чёрных досок нашлось ещё несколько костей. Младший собрал их вместе, обернув своей старой рубахой, и хотел было покинуть двор, но, оглядев остатки дома, передумал. Он взял одну из поломанных досок, что некогда стояла в заборном ряду, и стал не столько рыть, сколько выкалывать из земли густые клочья. Раскопав неглубокую яму, он положил в неё кости отца, забросал яму землёй, перекрестился и что-то прошептал себе под нос. Затем всхлипнул пару раз и побрёл, не оглядываясь, прочь.

Когда младший покинул то, что осталось от жилища, Домовой ощутил себя невесомым. Будто он обратился в семя одуванчика. И ветер, что тут же налетел из лесу, оторвал его от земли и понёс прочь: мимо сгоревшей клети, мимо останков сарая. Пролетая над чёрными брёвнами дома, дух сумел зацепиться за одно из них. Он держался, пока ветер не стих, а затем заполз в щель, свернулся калачиком и тихо уснул, мечтая раствориться среди останков былого.

Он уже и не думал, что когда-то проснётся. Домовой без дома и хозяина – не жилец, это всем известно. Его разбудили знакомые голоса. Над пожарищем разлетался густой бас длиннобородого.

– Расскажи про отца, – приказал он.

Домовой выглянул. Перед останками дома стояли младший сын, длиннобородый и старик, что опирался на руку совсем юного парня. Последние трое носили чёрные одежды в пол.

– Обычный человек, рассказать-то нечего. Он и верил-то не особо. Красного угла у нас не было. Я и не припомню, чтобы он крестился, пост держал… Нас всему этому матушка научила. И молитвам, и крестному знамению. Отец же будто сторонился Бога.

– Про болезнь расскажи, – велел длиннобородый.

– Заболел он больше недели назад. Брат его – мой дядька – сказал, что отец у знахаря был в соседнем селе…

– Толковый он, сам знаю, – подтвердил длиннобородый.

– А ты какую хворь лечил? – лукаво подмигнул старик.

Длиннобородый насупился, желая принять серьёзный вид, но щёки его предательски покраснели.

– Отец потом нас к брату отправил – дядьке то есть – а сам тут помирать остался, – продолжал младший. – Ну я тогда и решил ему помочь.

– Воровство – грех… – сказал старик.

– Знаю, но не помочь отцу – не больший ли грех?

– Ты не перечь давай, а рассказывай! – прикрикнул длиннобородый.

– Украл я икону и принёс отцу, забросил в окно волоковое…

– А чего не через дверь? Зачем икону бросал?! – закричал длиннобородый.

– Отец дверь заколотил. Не хотел, чтобы кто-то вошёл.

– А потом что?

– Одному Богу известно. Мы ведь вместе пришли. Пепел, кости и икона – вот и вся история.

– Вся, да не вся, – тихо сказал старик.

– Владыка, что думаете? Мужик, может даже некрещёный язычник, подхватил где-то мор и заперся в жилище, желая принять одинокую смерть. Неизвестно, какие муки он внутри перенёс и как случился пожар…

– Гроза была сильная, – сказал старик.

– Прости, владыка, не расслышал.

– Гроза была, – повторил юноша, на которого опирался старик.

– Была, ага… – кивнул длиннобородый. – И мужик этот икону из пожара вынес, да сам, видать, от огня либо от мора, а может и от всего сразу, погиб. Вот я и подумал: почему бы тут церковь не поставить? История примечательная, и место хорошее – у дороги, рядом с