своевольничаю, но я не верю, что вот так всё кончится. Не верю и всё тут!

Домовой внимательно слушал младшего и следил за хозяином. О каком таком святом угле шла речь? Почему без него нельзя и что за бес вселился в хозяина дома? Как Домовой его пропустил?

«Наверное, – обречённо подумал дух, – прискакал верхом на крысе в ту самую ночь…»

– Отец, ты слышишь меня? – Младший прислонился к двери. – Отец?

Домовой приподнял ведро и с шумом поставил его на место.

– Слышишь! – обрадовался младший. – Я тебе принёс кое-что. Ты сейчас не ругайся, ты как на ноги встанешь – так потом и ругайся, хорошо? Подзатыльник дашь мне, как ты это всегда делал. А сейчас мне нужно передать тебе эту вещицу. Она поможет, я уверен, только побыстрее бы…

Младший отошёл от дома в поисках открытого окна. Но открыто было лишь волоковое оконце под крышей.

– Отец, я брошу тебе в окно, а ты поймай, хорошо?

Домовой вновь приподнял ведро и стукнул им об пол.

– Я мигом!

Младший притащил из клети лестницу, вскарабкался по ней и просунул в окно нечто, завёрнутое в старую рубаху. Домовой поймал предмет и положил на пол.

Младший, стоя на лестнице, попытался заглянуть внутрь, но во мраке избы, ничего не было видно.

– Поставь в уголок, который будет красным, – сказал он, вглядываясь во тьму избы, точно в нутро кита, – да помолись хорошенько о здравии. Я слова послушал у батюшки, сейчас передам. Не точь-в-точь, но как запомнил. Так что и ты напряги слух, отец.

Младший прочистил горло и заговорил. Домовой сел на пол, рядом со свёртком и уставился на светлое окно под крышей, где на фоне небесной белизны торчала чёрная голова.

– О, великий угодниче Христов, – заговорил младший, будто не своим голосом, – врачу многомилостивый, Пантелеимон! Смилуйся надо мною, грешным рабом, услышь стоны мои и боль, умилостиви небеснаго, верховнаго Врача душ и телес наших…

Младший осёкся. На миг голова пропала из окна. Затем явилась вновь.

– Отец, – позвал он тихо, – за мной пришли. Пора бежать. Ты что запомнил, то и говори. О здравии проси, о прощении, да о заступничестве перед Богом. Я побежал, пока не схватили…

Младший спрыгнул с лестницы и в последний момент бросил:

– Пантелеимон его зовут! Великомученик он!

Тут со стороны ворот послышались топот копыт и мужские голоса:

– Вот он! Держи вора!

Младший махнул через забор и побежал прочь.

5

Пантелеимон Великомученик. Домовой проговаривал это имя, пытаясь понять: как же человек, пусть и с очень странным именем, может уместиться в таком небольшом плоском свёртке? Он потянул за холщовую рубаху, что обвивала предмет, и отскочил в сторону, когда показался край лица. Из-под рукава рубахи выглядывал большой и безмятежный глаз. Домовой обратился лаской и яростно запищал на неизвестного. Но сколько бы он ни скакал диким зверем, Пантелеимон так и лежал под рубахой, снисходительно глядя на Домового.

То ли от шума, наведённого лаской, то ли благодаря времени, что милостиво притупило болезнь, мужчина очнулся. Он сел на лавке, зачерпнул из ведра пригоршню воды и махнул за воротник. Затем облил лицо, набрал в обе ладони и собрался выпить, но припомнил, что не так давно его от этого вывернуло. Он стал пить, но осторожно, мелкими глотками, прислушиваясь к ощущениям внутри.

В голове просветлело. Пелена перед глазами спала, и он увидел на полу икону, завёрнутую в рубаху младшего сына.

– Ты откуда здесь? – удивился мужчина. Он чувствовал, что силы покинули его ноги и руки, а потому сполз с лавки и на четвереньках направился к иконе. Убрав рубаху сына, он отстранился, чтобы увидеть образ целиком: среди тёплого медового сияния стоял кучерявый, точно барашек, юноша. В синем одеянии с золотыми нарукавниками ощущалась свежесть и сила. По левому плечу его бежала узкая белая лента. В правой руке юноша держал крест, в левой – ларчик с чудодейственными снадобьями.

– Откуда ты? – повторил мужчина вопрос, глядя то на икону, то на рубаху младшего сына.

Тут над головой заворковала птица. Мужчина посмотрел вверх и увидел на краю волокового окна белую, в чёрных пятнах, горлицу. Та вытянула шейку, пару раз наклонила голову, сверкнув красными глазками, и улетела прочь.

– Ну даёт, – улыбнулся мужчина и прижал к груди икону. Так, держа её при себе, он дополз, опираясь на свободную руку, до лавки у противоположной стены и поставил на неё образ. Переведя дух, он вернулся на своё место и снова лёг, но теперь спиной к стене, а лицом к иконе.

– Вернулся-таки, – тихо сказал отец, – как и обещал…

Тут хозяину показалось, что кто-то сел рядом с его головой. Он поднял взгляд, но никого не увидел.

Домовой же сидел возле мужчины и тоже смотрел на кучерявого юношу. Он вспоминал, как младший говорил, что надо попросить кучерявого: о здравии, о прощении, о заступничестве. Это что же, думал Домовой, он дух всемогущий? Я не могу вылечить хозяина, а он может?! И о каком прощении просить? У кого его просить? У Лесного Владыки? И у кого просить заступничества? Младший назвал какое-то имя, которое в доме иногда произносили шёпотом, будто скрывали от Домового, но он и в этот раз его не запомнил.

«Ерунда, – подумал Домовой. – Ничего из этого не выйдет».

Он обернулся на хозяина: тот вновь провалился в болезненный сон, волосы его были мокрыми, руки безвольно свисали с лавки. Кожа его потемнела, жилы на руках налились тёмным цветом, даже запах изменился. Домовой понимал, что скоро хозяина не станет. Он снова поднял руку, ожидая увидеть, что та стала ещё прозрачнее, однако наоборот – рука сделалась плотнее прежнего. Домовой опустил её и глянул на Пантелеимона. Ему показалось, что кучерявая голова чуть кивнула.

6

Ночь прошла безмолвно и тихо, будто кто-то украл все звуки. Хозяин ни разу не повернулся на лавке. Домовой полночи просидел подле, поджав ноги, глядя на икону. Даже среди густого мрака неосвещённой избы фигуру юноши окутывал мягкий маслянистый свет.

– Ну и зачем ты тут? – спросил Домовой.

Огромные глаза юноши снисходительно глядели во тьме.

– Думаешь, мне твоих сил не понять? – продолжал Домовой. – Что молчишь-то? Давай поговорим, что делать с хозяином? Он ведь скоро умрёт. А вместе с ним и мы.

Домовому показалось, что по губам юноши скользнула улыбка.

– Зря улыбаешься. Если он умрёт, то избу сожгут из-за болезни, которая тут поселилась. Не думаю, что ты из огня выберешься. Так что нам обоим важно, чтобы он жил. А потому тебе, если ты что-то умеешь, пора