лежал у двери. Сел на пол, вытянул ногу с бубоном в сторону, в зубы взял ворот рубахи и замахнулся топором.

Домовой зажмурился от страха. Выждав пару мгновений и не услышав грохота, он открыл глаза. Мужчина так и сидел на полу с занесённым над головой топором.

– Слабак! – сказал он и отбросил инструмент. – Тьфу!

Он вернулся на лавку, лёг на спину, вытер рукавом пот со лба, почувствовав, как что-то набухло у него в правой подмышке. Пощупав рукой болезненный узел, он тяжело вздохнул и отвернулся к стене.

Домовой всю ночь бегал от угла к лавке. Прислушивался к дыханию. Временами мужчина затихал настолько, что слышно было, как по полу ползёт муравей. Тогда Домовой осторожно трогал хозяина за плечо, а тот нехотя отмахивался от ночного наваждения.

Наступило утро. Мужчина открыл глаза и пару мгновений лежал, не шевелясь. Он слушал тело. Казалось, за ночь всё прошло. Боль отступила. Жара нет. Он осторожно повернулся на другой бок. Затем сел и оглядел избу, посмотрел на вёдра с водой, что стояли прямо у лавки, хоть он и не помнил, как их сюда ставил. Тут же рядом на столе лежала еда.

– Домовой, не иначе, – сказал мужчина и потянул руку к ведру с водой, но завопил от боли в руке. – Проклятье! – выругался он.

Тут ведро само подвинулось чуть ближе.

Мужчина шарахнулся к стене и сморщился от боли в паху. Отдышавшись, он тронул самоходный сосуд ногой, но тот не пошевелился. Затем мужчина поднял ведро на лавку и стал пить, зачерпывая воду рукой. Напившись, он отодвинул ведро подальше и прислонился к стене. Запрокинул голову и закрыл глаза, ощущая, как вода охлаждает нутро. Миг спустя его вырвало. Вместе с водой на пол плеснула кровь. Тут же закружилась голова. Он не успел понять, как оказался на полу, а в следующее мгновение уже провалился в забытьё.

– И что же делать? – спросил сам себя Домовой, стоя возле мужчины. – Так оставлять хозяина негоже. Давай-ка мы тебя сейчас… – дух потянул мужчину за руку, но тяжёлое тело не двинулось. – Так не пойдёт.

Дух запрыгнул на лавку, набрал в рот воды, как следует надул щёки и обдал лицо мужчины холодными брызгами. Тот поморщился, но глаза не открыл. Тогда дух набрал ещё воды и выпустил изо рта новую струю – на этот раз точно хозяину в лоб. Мужчина открыл глаза и непонимающе уставился в темноту под потолком.

– Дождь? – удивился он, трогая мокрые волосы. – Откуда?

Он поднялся, держась рукой за стену. Домовой спрыгнул с лавки и отошёл в сторону. Мужчина заметил, как на полу появилась пара мокрых следов.

– Лапки-то совсем крохотные, – сказал он и глупо хихикнул. В голове его жаром дышала болезнь, раздувая всё новые очаги по всему телу. Он ощущал, как где-то в животе и в груди тяжело набухают грозди. Нога и рука болеть перестали, но лишь потому, что он их больше не чувствовал. – Будто и не мои, – подивился он, размахивая перед лицом растопыренной пятернёй. Проследив за следами пальцев, что таяли в воздухе, он махнул рукой и улёгся обратно на лавку, после чего засопел. По избе летел храп, но не тот густой мужицкий рык, который будит окрестные дворы среди ночи, а тихий и свистящий, с булькающими всхлипами.

Домовой сидел в излюбленном углу и гадал о своей судьбе. Семья покинула дом. Остался только хозяин, но скоро уйдёт и он. Тело, конечно, останется здесь, но ведь без людей исчезнет и сам Домовой. Вместе с тем, как слабел хозяин дома, слабел и дух. Вот он уже не смог поднять человека с пола, скоро не сможет поднять и собственную руку. Домовой повторил жест мужчины. Помахал пятернёй перед лицом – та показалась ему прозрачной.

4

После обеда со двора послышался шум. Домовой обернулся ужом и выбрался наружу. К дому шла жена хозяина. Лицо её скрывал чёрный платок, она шла медленно, опустив голову, будто боялась потерять среди травы тончайшую нить, что единственная вела к дому. Она дошла до крыльца, остановилась и тихо села на первую ступень. Только тогда она подняла глаза к небу и стала следить за обрывками белых туч, что неслись в косматую лесную даль.

Вдруг женщина обернулась. Что-то ей померещилось в доме. Она приблизилась к двери и обратилась в слух. Но тут увидела, как крохотная тень скользнула по стене. То синица схватилась цепкими лапками за стену дома, пытаясь вытащить жука, поселившегося во мшистой прокладке сруба. Женщина вздохнула, провела рукой по двери, точно погладила, и пошла прочь.

Когда она выходила за ворота, Домовой увидел, что трава – дикая лесная трава, непокорной кучерявой гурьбой росшая по ту сторону дороги, – теперь стала ещё выше и уже тянет рваные, мятые, обломанные ветви к забору.

– Твоих рук дело?! – грозно крикнул Домовой в сторону леса. – Это за волков?!

Трава качнулась из стороны в сторону, будто кто-то невидимый пронёсся над ней. Из чащи налетел ветер: холодный, как ручьи, бегущие в лесной глуши; мощный, точно рогатые великаны, что выворачивают деревья с корнями. Женщина попыталась закрыть ворота, но ветер ей помешал. Она попыталась снова, да только потоки воздуха чуть не сорвали с неё чёрный платок, и она, прижав руки к голове, побежала вдоль забора прочь, причитая про нечистую силу.

Домовой же следил за тем, как по лесу перебираются тени, клубятся между тесными рядами деревьев, сливаются одна с другой, расползаются по ветвям и кронам, готовятся, выжидающе глядят, точно хищник перед прыжком.

Ближе к вечеру ветер утих. Домовой уже собрался закрыть ворота, когда услышал приближающиеся шаги. Кто-то бежал, запинаясь. Из-за поворота показался младший сын. Он держал под мышкой что-то квадратное – стороной в локоть, – завёрнутое в белую холщовую рубашку.

Он остановился у ворот, обернулся и задержал дыхание, прислушиваясь к миру позади. Затем заскочил во двор, закрыл ворота, согнулся пополам и шумно задышал. Кое-как придя в себя, он выпрямился и пошёл к дому.

– Отец! – позвал он.

Домовой вновь обернулся ужом и скользнул внутрь дома. Он понадеялся, что голос сына вернёт хозяину хоть какие-то силы, но мужчина только приоткрыл веки и повёл затуманенным взором в сторону окна у самой крыши.

– Отец, – звал младший, – я знаю, почему ты заболел! Это всё потому, что святого угла у нас не было в избе. А так нельзя, сам понимаешь. Вот бес и вселился в тебя. Мне так батюшка в городе сказал. Я туда ездил против воли матери и брата. Ты уж прости, что