Тут черты лица юноши окаменели, будто он совершенно потерял интерес к разговору. Домовой пожал плечами.

– Ну, – сказал он, спрыгивая с лавки, – я предупредил.

Наступило утро. Мир наполнился звуками. Высоко над избой пронзали воздух стрижи. По ту сторону забора в ветвях деревьев ругались сороки. Во дворе заиграли кузнечики. Где-то в подполе пару раз скрипнула заблудившаяся мышь, но, ощутив присутствие Домового, тут же убежала. Только хозяин не шевелился. Домовой несколько раз подходил к нему, прислушивался к дыханию.

– Вот и конец, – сказал он юноше, – думаю, он больше не откроет глаз.

Домовой оторвал кусочек от рукава рубашки, в которую младший завернул икону, смочил водой и положил на лоб умирающему.

– Значит, и нам недолго осталось, – сказал дух, искоса глядя на Пантелеимона. – Ты собираешься что-нибудь делать?

Лицо юноши оставалось безучастным.

Когда Домовой в третий раз приложил ко лбу хозяина мокрую тряпку, рука мужчины свалилась с лавки. Домовой осторожно поднял её обратно. Миг спустя рука свалилась вновь. Домовой прислушался к дыханию. Последнее пламя борьбы погасло.

– Всё, – сказал он, обречённо бросив тряпку в ведро, – конец. Ему конец – и нам конец.

Домовой забрался в угол за печью и так и сидел там, ожидая своей гибели. Солнце прокатилось над домом. Стрижиная песня взмыла в небо, сорочьи споры прекратились, по двору тихо и деловито жужжали уставшие шмели и пчёлы. Сумерки легли на землю, а конец так и не наступал. Домовой прошёлся по дому, разглядывая свои ноги и руки.

– Удивительно… Это твоих рук дело? – спросил он юношу.

На лице Пантелеимона вновь показалась призрачная улыбка, глаза юноши светились умиротворяющей добротой.

– А толку? – Домовой подошёл к лавке, на которой так и лежало тело хозяина, и прикоснулся к остывшей руке. – Без людей Домовому и жить незачем…

Прошло несколько дней. Домовой сторожил двор: отгонял лесных гостей да дёргал сорняки. Ночью же следил за тем, что происходило с телом хозяина. Смерть разбирала его, превращая в нечто неузнаваемое. Когда костлявая пожирательница принялась за лицо хозяина, Домовой не выдержал. Он накрыл лицо покойника рубашкой, а рукава завязал узлом на затылке.

На следующее утро за забором послышались голоса.

– Эй! – крикнул незнакомый мужик. – Хозяин! Есть кто дома?

Домовой выбрался во двор, обратившись ужом. У открытых ворот стояли двое. Невысокие, грязные, в обносках. У одного из мужиков не было уха – только бугристый пенёк, у другого нос был плоский, точно блюдце. Первый нёс на плече моток верёвки, а в руке сжимал лопату; второй постукивал пальцами по древку топорика, сунутого за пояс, а другую руку держал на рукояти длинного ножа.

Плосконосый поднял с земли небольшой камень и швырнул в сторону крыльца.

– Эй там! Примете усталых путников?!

Услышав в ответ тишину, мужики хищно переглянулись и пошли к избе.

– А я говорил, что тут все дома побросали… – напомнил одноухий.

– Кто же знал, что мор сюда забрался. Я думал он по той стороне идёт, – одноухий показал куда-то за лес.

– Знавал я одного мужика, который тоже много думал, – отвечал одноухий.

– Ну?

– Пока он думал, я его скот угнал.

– Так тебе за то дело ухо отсекли? – хохотнул плосконосый.

Одноухий ударил его локтем в бок.

– Ой! Больно!

Домовой же вернулся в избу.

«Что делать? – думал он. – Эти двое точно залезут внутрь, надо их как-то встретить. Напугать. Отвадить. Ласку или ужа они не испугаются, а вот…»

Домовой посмотрел на раздувшееся тело хозяина.

– Попробуем, да? – спросил он юношу.

В глазах у того проскочил хитрый огонёк.

7

Мужики тем временем подошли к двери. Плосконосый достал топор и постучал обухом.

– Хозя-а-аин, – почти пропел он, – мы заходим!

– Молчит.

– Такой ответ нас устроит, верно?

– Верно.

Они принялись за дверные петли. Щепки летели во все стороны, дверь ходила ходуном. Мужики обливались потом, стараясь разрушить крепкую работу. Когда с петлями было покончено, они стали дёргать дверь за ручку, но та не двигалась.

– Что-то изнутри держит… – сказал одноухий.

– Надо посильнее треснуть!

Они навалились снова – послышался треск дверного косяка.

– Стой! – опомнился одноухий. – Если она изнутри закрыта, значит там кто-то есть…

Мужики отошли от двери и ещё раз осмотрели дом.

– Будь кто живой, давно бы ответили, – сказал плосконосый.

– Может, там бабка глухая живёт.

– И на старуху бывает проруха, – сказал плосконосый, похлопав по ножу.

– Хорош болтать. Толкай!

Они колотили в дверь кулаками, врезались в неё с разбега, одновременно ударяли ногами, пока гвозди, вбитые хозяином, не вырвались из дерева, и дверь не влетела в дом.

– Фух, – одноухий вытер пот грязным рукавом. – Пошли.

В доме было прохладно и темно. Единственным светлым пятном была икона Пантелеимона, стоящая на лавке в пятне света, летящего из волокового окна. Мужики так и замерли на пороге, глядя на неё.

– И чего делать будем? – спросил плосконосый.

– Берём икону и уходим, – сказал, крестясь, одноухий.

Они дошли до образа. Оба не решались взять его грязными руками.

– Ну… – сказал одноухий, – чего ждёшь?

– Тебя жду. Когда ты икону возьмёшь.

– Э-э-э нет, я из прошлого дома сундук упёр, теперь твой черёд.

– Знаешь, а у меня ещё от того телёнка спина не прошла.

– Ничего. Помолишься о здравии, пока нести будешь. Бери давай.

Одноухий толкнул плосконосого к иконе. Тот вытер руки о штаны, затем поглядел на ладони и вытер ещё раз.

– Господи, прости, – сказал он и протянул руки.

– Погоди… – сказал одноухий, – туда смотри!

На лавке сидел мужчина. Руки и ноги его были опухшими и красными и безобразно расхлестались в стороны, будто он был мертвецки пьян. Вокруг головы повязана рубаха, так что лица не разглядеть. Борода и волосы торчат из складок во все стороны, будто ростки картофеля.

– Живой? – с тихим страхом в голосе спросил плосконосый.

– А вот ты и узнай…

Одноухий толкнул к покойнику своего приятеля. Тот чуть не упал к ногам хозяина дома, но удержался, успев выхватить из-за пояса длинный нож.

– Эй, господин… – начал плосконосый.

– Да какой он тебе господин! – зашипел позади одноухий. – Ты его ножичком тыкни!

– А если он жив?

– Нам того не надо!

– А если он мёртв?

– Тогда ему твой ножик, что собаке крест. Коли давай!

– Смердит он, чуешь? – сказал, сделав пару шагов, плосконосый. – Точно говорю, мёртвый…

– Коли, я сказал!

Тут опухшая и красная рука двинулась. Сначала поднялась на бедро. Затем потянулась выше по телу. Мужики, конечно, не видели Домового, что стоял на лавке подле покойного хозяина дома. Он подтянул тяжёлую руку к шее, затем вцепился хозяйскими пальцами в рубаху и замер на миг.

– Живой! Живой! – заверещал одноухий. –