лесом. Мор сейчас по деревням лютует. А тут пример, можно сказать, спасения души, коль тело не всегда спасти удаётся. Что скажешь, владыка?

Старик прищурился и осмотрел двор. Затем молча побрёл вперёд, всё так же держась за юношу. Он обошёл пепелище, пару мгновений постоял возле недавно зарытой ямы.

– Что там? – спросил он младшего.

– Отец.

– На небесах отец, а тут кости его. Перенести их надобно, коли церковь тут будет.

Младший кивнул.

Старик вернулся на прежнее место перед останками дома и замер, глядя куда-то меж горелых брёвен.

– А это кто такой? – спросил он.

– Где? Кто? Никого не вижу! – захлопотал длиннобородый.

– Вон, маленький сидит…

Старик указал пальцем на Домового. Тому стало тесно меж брёвен, точно он снова вырос.

– Никого нет, владыка. Это тебе от солнца мерещится, – решил длиннобородый.

– Мерещится, да, – хитро улыбнулся владыка. – Стройте церковь. Благословляю, – он перекрестил длиннобородого.

– А могу я… – вмешался младший.

– Чего ещё?! – насупился длиннобородый.

– Могу я в стройке помочь? Мы с братом многое понимаем. Отец научил.

– Так тому и быть, – сказал старик.

11

За пару недель построили простенькую клетскую церквушку с двускатной крышей: с востока алтарный прируб, с запада – сруб трапезной. Вместо сарая возвели постройку, где разместились работники. Там же поселились и сыновья прежнего хозяина. На месте клети поставили невысокую колокольню: на четверике восьмерик, на восьмерике – шатёр с луковкой. Эту уединённую башенку и облюбовал Домовой.

Ночью, накануне приезда владыки, у забора появились двое.

– А я тебе говорю, не были мы тут.

– Тут заложный покойник был, я тебе точно говорю.

– В церкви-то? Ты ума лишился? Это не тут было.

– Морок какой-то, – сказал плосконосый.

– Ты морок! – ответил одноухий. – Пошли, только тихо.

Они перелезли через забор и двинулись к церкви. Замок они осторожно вскрыли ножичком. Ни одна живая душа не проснулась от их шагов, только дух-хранитель не спал. За пару недель Домовой привык видеть каждый день новые лица, а потому не сразу сообразил, что перед ним те самые разбойники. Они сами себя выдали, когда наткнулись в церквушке на икону Пантелеимона.

– Это он! Тот мальчишка в синем платье! – закричал плосконосый.

– Не ори! Какой мальчишка? – одноухий вглядывался во тьму.

В лунном свете глаза Патнелеимона горели холодом осуждения. Разбойники попятились, но тут дверь за их спинами закрылась, точно по волшебству. А пару мгновений спустя загремел колокол.

– Дьявол! Это дьяволова церковь! – застонал плосконосый.

– Давай, помогай! – Одноухий влетел плечом в дверь. – Не стой, дубина!

Они разбежались и понеслись к двери, но тут створки открылись, и разбойники вылетели во двор, точно к ногам проснувшихся рабочих.

– Эй, а я его знаю, – сказал кто-то, – этот безухий у моего отца прошлым летом скот увёл. Правда, у него тогда оба уха на месте были…

На следующий день о ночном происшествии рассказали владыке. Он выслушал и похвалил мужиков за расторопность.

– А кто в колокол звонил? – спросил он. – Кто такой глазастый, кому ночью не спится?

Мужики смутились, ведь сами не могли понять, отчего ночью колокол зазвонил. Владыка, улучив мгновение, хитро улыбнулся и подмигнул младшему.

– Стакан молока принеси в колокольню, да поставь в уголок, – сказал он тому наедине. – Надо отблагодарить защитника.

– Гнать его надо! Не место ему среди нас…

– Он тебе добро сделал, так?

– Ну…

– Вот и ты ему тем же ответь.

Старик задумался, затем поднял живые и чистые глаза на младшего и сказал:

– Мы свои церкви и монастыри не на пустом месте ставим. Тут воздух наполнен духами, а земля пронизана костьми. И нам с этим жить: этим воздухом дышать, в эту землю ложиться. Мир огромен, – старик посмотрел вдаль, – тут каждому найдётся уголок.

Дарина Стрельченко

Любить – людское дело

Старец

Небо ложилось крутыми хрустящими полосами, солнце монетой выглядывало из-под неба. На облаках колосился лисохвост, и осока показывала на излом лета. Лес сыро дышал прохладой, и в избе было зябко: в низкие окна заглядывала осень, стучалась в заслонку.

Юлеш подмёл в углах, прибрал во дворе. Сре́зал капусту, дал деревянной старухе в руки белый кочан. Роса скрипела на травах, сквозь стёкла поднималась старая колокольня. Река мелела. Вызревал хлеб. Скатерть светилась в сумерках, как чужая.

Когда солнце прошлось по брёвнам, легло на сундук, когда потянуло дымом и проснулись акшаны[2] – некуда уже стало тянуть. Юлеш отворил заслонку, распахнул окна, раскрыл дверь. И осень ринулась в избу – раненой горихвосткой, берёзовым листом, шиповником, колокольным звоном. Юлеш встал на пороге, раскинув руки. Пальцами дотянулся до шершавого косяка. Закрыл глаза и сквозь веки увидел дальние поезда, деревянный дом, лампу в окне, мальчика в колыбели. Потянулся вытереть ему слёзы, погладил по голове. Топлёным маслом запахло, и младенческий пух лёг под ладонь.

Семнадцатую осень молчал Юлеш. Далеко-далеко видно было с угоров закат.

Инженер

Старик едва держался; худой, чёрный, перевалился через порог и тяжело опустился на лавку. Из рукавов торчали костлявые запястья, из ворота – тощая шея. Куртка была узка в плечах, брюки широки, ботинки тесны.

– Ишь, – хмыкнул Талвиа́ки, – изголодался.

– Не пугай его, – шёпотом велел Константин Иваныч.

– Да што ш там, што ш там, – проворчал Талвиаки. Полез в печку, вытащил из горнила горшок с супом. – Нате. Кормите.

Дождавшись, пока старик примется за суп, а хозяин усядется рядом, Талвиаки снял накровец[3] с горшка с молоком, наполнил чашку. Тенью сполз с печи и дёрнул хозяина за рубаху:

– Дайте попить-то. Поди, хочет.

Константин Иваныч взял чашку, поставил перед стариком. Рядом положил бумаги. Старик посмотрел на них искоса.

– Не читайте, если не хотите, – быстро сказал хозяин. – Ешьте. Вода тёплая в бадье. Умоетесь и ложитесь спать.

Старик молча кивнул. Хозяин поднялся из-за стола, поманил Талвиаки.

– Доброй ночи. Понадобится что-то – зовите. А захотите – заглядывайте на огонёк, мы часок-другой посидим ещё на зимней веранде.

Старик кивнул. Талвиаки прижался к хозяину; фланелевая рубаха знакомо пахла чабрецом и куревом. Выглянул из-за плеча и тут же спрятался снова: Константин Иваныч велел людям без надобности не показываться, но уж больно старик был необычный.

А потом оказалось, что вовсе и не старик. Высокий, совсем ещё молодой. Морщины его были от голода, от усталости. А как отмок, наелся – не хуже хозяина стал, только глаза загнанные. Сухие, как песок. Пришёл на веранду, уселся на чурбак с краю. Слушал внимательно, даже спросил что-то под конец. А потом спал всю ночь мёртвым сном; мыши хороводили, Александра Ивановна гремела горшками, петарды запускали по случаю праздника по всей