Рано утром, когда Константин Иваныч устроился за столом, Талвиаки присоседился на лавке.

– Ну? Што за мужик такой?

– Будешь кофе? – спросил хозяин, разрезая вдоль чёрствую булку, намазывая маслом.

– Пальцы порежете! Дайте сюда! – спохватился Талвиаки. Растопил масло, ловко намазал – ровный золотой круг. Протянул хозяину: – Нате. Кушайте. Так што за мужик?

– Что за мужик, – задумчиво отозвался Константин Иваныч. – Мужик как мужик. Шёл и потерялся. Выгнали с работы, за квартиру платить не смог. Один как перст. Остался на улице, а голова-то светлая. Инженер.

– Чё мастерит? – ревниво спросил Талвиаки.

– Да чё только не мастерит, – усмехнулся хозяин. – Неси свои часы. Авось, починит.

…Инженер ушёл через неделю: в новой куртке, в крепких ботинках. Перечинил в доме всё, что нашёл: электрический чайник, лампу у Александры Ивановны, машинку стиральную. Часы Талвиакиного деда сумел завести. Спрятал бумаги за пазуху, пожал руку Константину Иванычу. И ушёл.

Девчонка

Не прошло и недели – Александра Ивановна привела девчонку. Умом та была слаба, но Александра Ивановна сказала, что не слаба, а, наоборот, сильна. Что смотрит в будущее, поэтому все её и чураются. Девчонка и вправду, видать, в будущее глядела: говорила, где-то там у неё муж остался.

Талвиаки до того было её жалко – малахольную, хлипкую, – что сердце ночами ныло. Слушал, как она звала мужа; подмешивал в чай гармалу, чтоб успокаивалась потихоньку. Александра Ивановна, опять же, всё с ней, с ней. За водой – вместе, по кухне – вместе, на базар за рыбой, за яблоками – тоже вместе. Вышивать её потихоньку учила, по радио спектакли слушали; слово за слово вытянула, что там произошло. Оказалось, муж у девчонки этой машину времени сработал – тоже, вишь, инженер нашёлся, поразвелося, – а она однажды побоялась его отпустить и сломала машину. А он, оказывается, всё же ушёл. Вот она теперь тут, а он – там, обогнал на три века.

Талвиаки задумался, как это: на три века вперёд. Как ни пытался, не смог заглянуть. Не привык дальше зимы глядеть; зиму осилил, весна пришла – значит, дальше живём, до следующих морозов.

Правда, чем дольше жил с Константином Иванычем и Александрой Ивановной, тем больше размякал. Вроде уже и задумывался, а что там через годок, вроде уже и зимы не так боялся – когда в доме-то, когда при деле, при людях – совсем по-другому думается. Но на три века всё же заглянуть не смог. А девочку ещё сильней стало жаль. Принялся вязать рукавицы, чтоб взяла на память, как уйдёт.

Долго она с ними жила, до самого лета. Потом исчезла – не попрощалась даже. Александра Ивановна плакала. Говорила – мол, к мужу ушла.

– Зачем плачете?.. – Талвиаки гладил хозяйку по мокрым рукам, совал пустырник. – Зачем плачете, если к мужу ушла?

Александра Ивановна не отвечала. Прижимала его к себе, что-то говорила одними губами. Смотрела вдаль.

Домовиха

Талвиаки встретил её на озере – шёл за водой, волок ледоруб. Константин Иваныч провёл водопровод, но вода из крана мутная текла, вонючая. Опасный запах. Талвиаки её не пил и хозяевам старался не давать. На питьё воду брал в озере, ходил круглый год, каждый день, рано утром, ещё и Александра Ивановна – уж какой жаворонок – спала. Зимой приходилось таскать ледоруб; сколько-то на плечах, сколько-то в охапке, сколько-то волоком. Обратно, с вёдрами, ещё хуже, конечно, но чего думать об обратной дороге, когда ещё даже до озера не дотелепал.

В тот раз так и не дотелепал. У обрыва, где навалило снега – пухлого, кружевного, – барахталась домовиха. Талвиаки остолбенел на секунду, а затем протянул ей ледоруб, сколько хватило длины; домовиха уцепилась синими пальцами без рукавиц.

– Крепче держись!

Крякнул, хрюкнул и потащил. Вытащил – кое-как. Лежали на снегу: он – красный от усилий, она – синяя от холода, стучала зубами так, что слышно было даже сквозь свист с речки, сквозь утренние песенки из деревни: звенели калитки, ржали лошади.

– Ты кто? Откуда? – тяжело дыша, пробормотал Талвиаки. Непослушными руками стянул варежки, отдал домовихе. Та, не вставая, глядя в небо, надела. Талвиаки поелозил, поднялся; снял шубу. Сразу стало так холодно, будто его в прорубь окунули; он аж задохнулся, будто воздух тоже кончился, как в проруби. – Вставай! Одевайся! Совсем ведь застынешь!

Дрожа, ворча, набросил на домовиху шубу, склонился. По щекам похлопал. Глаза у неё сизые были, с поволокой, с облачными разводами. Ещё непонятно, кто кого отражал: небо их или они небо. Смотрела так, будто пролежала бы здесь до конца времён.

– Эй! Поднимайся давай, – совсем уж всерьёз испугался Талвиаки, схватил домовиху за руку и потянул вверх. В глаза старался не заглядывать – а ну как затянет.

Ледоруб воткнул в снег, повесил на него красную ленточку – Александра Ивановна к именинам браслет подарила; жаль было, а что делать. Снега́ нынче такие валят, что заметёт запросто.

Домовихе кое-как напялил шубу. Клацая зубами, перекинул её руку через плечо и потащил к дому. Вверх, вверх по склону; сыпал снег, по глазам бил ветер. Домовиха висла мешком, хуже ледоруба с вёдрами. Выбитые в снегу ступени хрустели. Талвиаки десять раз помянул Константина Иваныча добрым словом: заставил ведь носить ботинки с такой подошвой, что ни на каком снегу не поскользнёшься. Будь Талвиаки в валенках – давно бы оба уехали на озеро по ледяной лесенке.

Он скосил глаза поглядеть, во что обута домовиха. Охнул. Одни обмотки на ногах, тапки не тапки, чуни не чуни.

– Ох ты ж болезная голубка-то моя… Откуда только такая? Доберёмся до дома – отогреешься. В кадочку-то соли, розмарина, и сразу отогреешься.

Константин Иваныч курил у ворот, увидел издалека. Не спрашивая, побежал навстречу прямо в галошах, в которых ходил по расчищенному двору. Подхватил домовиху под вторую руку, вместе доволокли до дома.

– Давай к Саше, – тяжело дыша, велел хозяин.

Войдя в сени, Константин Иваныч скинул галоши, Талвиаки, пятка о пятку, стащил ботинки. Доволокли домовиху до лавки у бани.

– Затопишь? – спросил хозяин, натягивая на домовиху халаты и накидки, висевшие на крючках. – Ай, беги лучше к Саше сначала. Пусть чаю даст! Я сам затоплю.

Талвиаки хотел сказать: нельзя домовиху одну оставлять, в глаза-то ей посмотри! Но Константин Иваныч уже сам догадался. Взял домовиху на руки, прижал к себе, грея, и крикнул:

– Сашенька! Принеси-ка в сени чаю погорячей!

Талвиаки и сам согрелся, пока топил баню. Стопочкой уложил в печи уголь, поджёг, пошептал, чтоб поскорее разгоралось, разогревалось. Крепко запахло дубовыми листьями,