class="p1">В груди сдавило так, что почернело перед глазами. Талвиаки повалился вперёд; успел подумать: брошу, поеду в город – и отключился. В себя пришёл через несколько минут, на руках у Александры Ивановны. Дрожал, и стучал зубами, и плакал, и так стыдно было за себя, и так горько, и больно так, будто запечатанное сердце ещё раз, набело, накрепко и наживо зашили суровой ниткой.

– Поехали, – резко сказала Александра Ивановна. Зарычало у калитки такси. Мокрые, набухающие ветви, тяжёлые от рыхлого снега, капали, плакали, гнулись к сырому забору.

Талвиаки нашёл взглядом сквозь серую муть хозяина. Тот смотрел, закусив губу. Молчал. Так и глядели друг на друга, пока сигналила машина.

Талвиаки собрался с силами, слез на землю, одёрнул рубаху. Зуб на зуб не попадал. Аккуратно снял с плеч шаль Александры Ивановны. Сложил пополам, потом вчетверо, уголок к уголку. Протянул ей.

– Едем, нет? – крикнул таксист.

Талвиаки сглотнул и зашёл в дом. Слышал, как позади шепчутся хозяева – заплаканная Александра Ивановна, растерянный Константин Иванович. Слышал, как впереди, на той половине дома, шепчутся домовиха с домовёнком. Народился, а хозяева выкинуть велели; домовиха ушла с ним вместе, в лесу пробавлялись, чуть волки не загрызли. Кто-то посоветовал к нему, к Талвиаки, идти… Пришли. Шептались…

А Талвиаки слушал все эти шёпоты, и казалось, что глядит между прошлым и будущим, завис между живыми и мёртвыми.

Он запер дверь изнутри. Подпёр поленом. Хозяева стучали, кричал таксист. Талвиаки слышал, как заплакала Александра Ивановна.

А потом был вскрик, быстрый-быстрый говор хозяина, стук дверей, хлопанье багажника. И рык отъезжающей машины.

Вот так.

Талвиаки дождался, пока смолкнет шум. Даже домовые перестали шуршать. Всё кругом затихло.

Тогда он убрал полено и открыл дверь. И едва не ослеп от белизны: пошёл снег. Весенний, густой, зачертивший всё. Бледный холодный свет окутал мир. В снегу, вдалеке, прогудел поезд. Талвиаки оглянулся и схватился за угол дома, потому что показалось, что за спиной нет никакого дома, что он остался один.

Ю́леш

Это была маленькая, совсем молодая семья – гнулась под всеми ветрами. Постоянно кричал младенец – Талвиаки даже не знал поначалу, мальчик это или девочка. Занимался своими делами, скрёб дом, на глаза людям не показывался, не познакомился даже – так, видел издалека, как заезжали, как заносили скарб.

Зализывал раны в доме, побелил потолки и печь, перемыл окна, полы, стены. Возился с домовыми. Их навалило видимо-невидимо, будто оттаяли по весне. А весна меж тем шла затяжная, медленно отходили поля, долго держался холод. Талвиаки всё время мёрз, как ни топил печь. Перебрался из своей каморки на чердак, слушал ночами, как идут шумные дожди, подтачивая снега. По черепице то и дело шуровал хозяйский котяра. Иногда Талвиаки видел в окошке его хвост. Иногда встречал кота в сенях и в погребе – серая тень порскала вдоль стен, вилась дымом.

К апрелю Талвиаки начал чихать, кашлять; сначала думал, от шерсти, потом понял – простуда. Два раза случалось ему простудиться; в первый раз мамка нашёптывала сказки-заговоры, лечила сухим коровяком[8]. Во второй раз Александра Ивановна отпаивала малиновым… отваром. С мя… той.

Подумал об этом – и так закашлялся, что смазался мир, и опять стянуло, с новой силой скрутило внутри, и Талвиаки заревел глухо, без слёз, привалившись лбом к чердачным доскам, дыша пылью, кашляя, не в силах выплакать громадное, тёмное, угнездившееся внутри. Где-то внизу, вторя ему, надрывался ребёнок. Мяукал кот – сначала в отдалении, тихо; потом всё ближе. Талвиаки, кашляя в рукав, не заметил даже, как кот подошёл, огрел хвостом:

– Эй! Хорош сопли лить! Домовой ты или козюля-козюля?

Талвиаки поднял голову. Кот вспрыгнул на доски, вперился горящими угольными глазами. Человечьим голосом велел:

– Спускайся и помоги ребёнку.

– Хозяева помогут, – буркнул Талвиаки, вглядываясь в кота. Шерсть как дым; глаза как ночь; днём – кот, на заре – тень, в темноте – невидимка.

– Ушли хозяева, – фыркнул кот.

– Как так? Дитё бросили?

– Хозяина на дом вызвали, тяжёлый больной. А хозяйка в аптеку побежала, Юлешу за лекарством.

– Юлешу?

– Ребёнку. Простудился. С собой не взяла, чтоб ещё хуже не просквозило. Ветра-то какие вокруг дома! А всё ты!

– Что это – я? – обалдел Талвиаки.

Кот соскочил с досок, в один прыжок – протяжный, мягкий – оказался у низкой дверцы. Оглянулся:

– Ты тут страдаешь, зиму не отпускаешь, сырость развёл. Не знаешь, что ли: что у домового в душе, то и на дворе. А у тебя такая на душе пакость-пакость, такая жижа… Вот и сам расхлюпался, и Юлеш простыл, и хозяйка чуть что – в слёзы.

– Не моя дума, – отмахнулся Талвиаки, а у самого заскребло под рёбрами.

– Ещё как твоя! – прошипел кот, в мгновение очутился рядом, когтистой лапой повёл перед лицом. – Твой дом. Твоя семья!

– Моя семья… – Талвиаки хотел сказать «меня бросила», но не смог выговорить – застряло в горле. Добавил только едва слышно: – Моя семья далеко.

– Раз ты тут остался – значит, новая семья у тебя! – ещё яростней прошипел кот. – Тех не забывай, а об этих – заботься!

– Любить – людское дело, – отрезал Талвиаки, поворачиваясь к стене. Против воли прислушивался; внизу, в кабинете Александры Ивановны, надрывался, захлёбывался плачем неведомый Юлеш. Мальчик? Девочка?..

– Любить – дело всякого, – промяукал кот, выгнул спину и почти зарычал: – Иди!

Талвиаки нехотя доплёлся до порога; спустился, держась за похрустывающие балясины. Плач становился тише; Талвиаки нахмурился и ускорил шаг. Ступени скрипели под ногами, сыпалась труха. Плач смолк. Талвиаки бросился бегом, поражаясь на ходу, как обветшал дом. И как он этого не замечал, пока скрёб, пока мёл и мыл?

Рядом стелился кот, сверкая глазищами в весенних сумерках.

Талвиаки ворвался в комнату; теперь тут не было ни стола, ни книжных полок. Увезли кожаный диван, на котором Талвиаки, бывало, присаживался с краю, слушал, как Александра Ивановна щёлкает клавишами, что-то печатает – прошение кому, письмо в инстанцию. Теперь совсем другие звуки здесь стояли: шелест, вздохи, постукиванье часов. И вся комната словно съёжилась. За окном, сквозь не зацветшие ещё яблони, хорошо было видно рельсы и пустой лес. Окно было громадное, и кроватка стояла как в раме из проводов и веток.

В кроватке лежал ребёнок. Мальчик. Поперёк.

– Что за мать безголовая – так оставить! Нате, падайте! – то ли подумал, то ли пробормотал Талвиаки, бросился через комнату и подхватил мальчика, который головой уже висел над полом. Как так стенку кроватки оставили опущенной? Или сам опустил?

Талвиаки поднял ребёнка, разглядывая. Растерянно встретился с ним