Талвиаки обернулся с Юлешем на руках и охнул.

Хозяйка не вскрикнула, не испугалась. Тихонько спросила:

– Так это ты, значит, Тали-ваки? Про тебя Юлеш рассказывал…

– Тал-ви-аки, – чувствуя, как пересохло во рту, поправил Талвиаки. Хрипло добавил: – Я.

– Талвиаки, – задумчиво повторила хозяйка, подходя ближе. С грустной улыбкой спросила: – Обижаешься на нас, видно?

Протянула руки. Талвиаки отдал ей сопевшего Юлеша. Тот разулыбался во сне на руках у матери.

– Почему это обижаюсь?

– Дом выстыл совсем. Мне бабушка говорила, дом дряхлеет, когда домовой хозяев не любит.

– Любить – людское дело, – пробормотал Талвиаки. – Я не не люблю. Я…

– По прежним тоскуешь, – кивнула хозяйка. Талвиаки промолчал. А она сказала, вглядываясь в летнее ночное небо за окнами: – И я по прежнему дому тоскую. Но что делать. По прошлому тоскую, Тал-ви-аки…

Она повернулась к нему, склонила голову. На миг так упал свет, так стиснуло сердце, что показалось, будто это Александра Ивановна – только грустней, моложе. Талвиаки дёрнулся. Чихнул. Разбудил Юлеша – тот заплакал, затеребил у матери косу.

…К утру тоска навалилась с такой силой, что Талвиаки не пошёл к домовым, а заперся у себя, разворошил солому в углу, вытянул кирпич у брёвнышка и запустил руку в сухую нору. Пошуршал, поворошил; тут как тут, вспрыгнул на солому кот, светя фарами.

Талвиаки вытащил из ниши фетровый мешочек; неловкими пальцами вытянул фотографию в рамке. Протёр рукавом, сдул налипшую ниточку. Кот подошёл, заглянул под руку.

– Эта? Хозяйка твоя? Да? – Потёрся о бок. Мяукнул, то ли спрашивая, то ли утверждая: – Ты её любил.

Перехватило дух.

– Любить – людское дело, – выговорил Талвиаки, вглядываясь в синие глаза Александры Ивановны; жадно вбирал её ласковый мягкий взгляд.

– Да уж как уж, людское, – насмешливо фыркнул кот. – Ты её любил? Любил. И до сих пор любишь. Я Юлеша люблю? Люблю. А ты разве человек? А может, я – человек?

– Я домовой, – зачем-то сказал Талвиаки, обращаясь к фотографии. Провёл пальцем, едва касаясь, по щеке Александры Ивановны. Закрыл глаза. Втянул воздух, и показалось, что слышит ландыши и черешню.

– Имя у тебя странное-странное для домового, полагаю, – отметил кот ни к селу ни к городу.

– У тебя тоже странное для кота. Что ещё за Осенёк? – пробормотал Талвиаки.

– Осенёк – хозяева так зовут. Я для них – Осень. Потому что осенью к ним пришёл.

Талвиаки молчал, разглядывая морщины на лице Александры Ивановны, водя пальцем по её бровям. Осень не сводил с него глаз. Тогда он нехотя произнёс:

– Талвиаки. Принадлежащий зиме. Потому что, когда они пришли в этот дом, стояла зима, всё занесло, и дом почти замело.

– Вот видишь. Значит, ты и до прежних хозяев с кем-то жил. Значит, не первые они у тебя. Привык же к ним? – Осень обвил на секунду хвостом ноги Талвиаки. – И к этим привыкнешь.

– До них этот дом заброшенный стоял. Я мал был, домовиной чумкой болел, меня сюда помирать отправили. А мамка не бросила, со мной была, сколько могла.

– А потом? – с любопытством спросил Осень.

– А потом померла, – ответил Талвиаки, засовывая фотографию в мешочек. – Взрослым чумка страшней, чем малым.

…Ночью Осень устроился рядом с Талвиаки. А Талвиаки ворочался, ворочался, слушая, как мать укачивает Юлеша. Мать была с мальчиком – значит, Талвиаки не мог спуститься, взять его на руки. Нечем было облегчить, размягчить камень в груди. Тоска, тревога – как они там? Письма-то ни одного из города не прочёл, первое разорвал в сердцах, остальные прятал в сарае, не открывая. Всё ли ладно, как устроились?..

Уснуть не мог; всё крутились мысли, раздувались страхи, и боль, и шальные думы: возьму да махну к ним! Звали же! А домовые… домовые… что ж, жили же как-то без него…

Среди ночи вскочил и зашарил впотьмах, одеваясь. Осень зашипел:

– Куда ещё собрался?

– Разузнаю через своих, где хозяева, – возбуждённо прошептал Талвиаки, – и поеду к ним.

Он суетливо натянул поверх рубахи жилет, вытащил из-под лавки ботинки, справленные когда-то Константином Ивановичем, повернулся к двери. Осень прыгнул поперёк порога:

– Никуда ты не пойдёшь! У тебя сейчас другое дело, не понимаешь разве? – Глаза поблёскивали, горели во тьме, шерсть встала дыбом, и хвост трубой. Осень зашипел – как будто воду плеснули на раскалённые угли: – Коли сам говоришь, что любить – людское дело, так куда помчался? Твоё дело – служить дому! Хозяевам, которые тут живут! Тем, прежним, ты кто? У них своя семья, полагаю, свои дела уже. А Юлешу ты нужен-нужен!

Талвиаки упрямо боднул кота, выросшего вдруг аж по плечи, заслонившего проём. Осень не сдвинулся. Талвиаки ударил его с отчаянным вскриком, бросился вперёд. Осень поскакал за ним, шипя, яростно мурлыча. Громче заплакал Юлеш, вторя ночному скорому, несущемуся в город. А Талвиаки бежал вперёд, не разбирая дороги, путаясь в кое-как завязанных шнурках. Ботинки хлябали, половицы ходили ходуном, перила скрипели и шатались, будто дом из деревянного превратился в бумажный, готов был сложиться, схлопнуться, стоило Талвиаки выбраться наружу.

– Стой! – отчаянно мявкнул Осень, когда Талвиаки выскочил в сени. – Рухнет же!

Со стропил посыпалась пыль. Задребезжали стёкла, и пронзительно вскрикнул Юлеш. Талвиаки схватился за косяк, тяжело дыша. Почувствовал, как всё нутро наполняет холод. Дом замер, и Талвиаки понял вдруг, что он и правда рухнет. Треснула притолока. Дверь дёрнулась, и дзынькнула музыка ветра, которую новая хозяйка повесила. Снаружи, с ночи, толкнуло в лицо сырым лесным ветром. Талвиаки отшатнулся. Осень выпрыгнул за порог и замяукал жалобно и грозно; Талвиаки ничего не понимал, но ему казалось, что перемигиваются звёзды – и потухают одна за другой. Из лесу дуло, били по стеклам ветки; тянулись к коту. Осень светил во тьму глазами-фарами, подпрыгивал сразу на всех лапах и продолжал разговаривать с кем-то, не то упрашивая, не то угрожая.

– Что ты?.. – прошептал Талвиаки, оглядываясь на окна. Как бы не зажёгся свет, не переполошились хозяева…

Но всё-таки засветилось окошко в детской. А потом враз смолк ветер, сосны перестали качаться, звёзды стихли. Осень опустил голову и приник к земле.

– Что?.. – испуганно повторил Талвиаки.

Осень отполз от леса; взобрался на крыльцо еле-еле, будто на него сверху три века легло. Талвиаки подхватил его неуклюже, шерстяного, мокрого, втащил в дом.

– Что такое? – Придвинул плошку с водой, устроил поближе к печи. – Что?

– Договорился.

– О чём?

– О том, чтоб тебя оставили… Хоть ты и хотел уйти…

Талвиаки ничего не понимал. Смотрел в пустые горящие глаза Осени, слышал волны холода, шептавшиеся под стенами, и чувствовал, как волосы встают дыбом, как хочется сесть