нежно провела рукой по моей голове, цепляясь за колтуны спутанных кудрей. Как мать гладит по голове ребёнка. Как сестра гладит по голове брата. Как жена гладит по голове мужа. Как никто никогда не гладил меня.

– Там висит, – просипел я, – «Закрыто».

– Но дверь не заперта, – прошептала она. – Почему?

Как я мог объяснить ей, что я – сплошное противоречие? Что я ненавижу людей и люблю их? Что я хочу помнить и мечтаю забыть? Что я жажду одиночества, но страшусь отрезать себя от мира и остаться наедине с собой? Что радуга рождается на перепутье солнца и дождя?

И я сдался. Я поднял голову и посмотрел в её огромные серые глаза. И не увидел там ничего нового – только отражение моей собственной искалеченной души: страдающей, безысходно увядающей, безнадёжно жаждущей. Жаждущей найти того, кто поймёт. Жаждущей покоя.

– Если бы у тебя было три желания, – спросил я хрипло, – что бы ты загадала?

Она моргнула.

– Найти любимого, жить с ним долго и счастливо и умереть в один день.

И умереть в один день. Почему третьи желания у людей – всегда такие нездоровые?

* * *

Я потчевал её чаем с бренди, пока она потчевала меня трагичной историей своей жизни. Мать умерла от лихорадки, когда она только училась ходить. Отец женился на бессердечной стерве, а потом ушёл в море и не вернулся. Мачеха дерёт с неё семь шкур. Сводные сёстры издеваются как могут. Она живёт на чердаке, и её единственные друзья – тощие белые мыши, ворующие зерно с кухни. Я напомнил себе, что это лишь одна из сотен тысяч драм в этом мире.

Я рассказал ей историю своей жизни – в последние два месяца. Рассказывать тут особо нечего: я работаю и я пью. Обычная жизнь обычного горожанина. Ну а то, что было до… Какое теперь это имеет значение?

Моё правило: не драматизируй.

– Зачем же ты столько пьёшь? – спросила она. Её щёки раскраснелись, прядь волос выбилась из-за уха. Даже уродливый синяк на щеке не так бросался в глаза. Впервые за всё время нашего знакомства она выглядела живой.

– Разве нужна причина? – я ушёл от ответа. Крякнув, потянулся за бутылкой, чтобы плеснуть себе ещё.

– И это не беспокоит твоих клиентов?

Я рыгнул.

– Нет. Им плевать.

И это правда. Людям плевать, пока ты делаешь свою работу. Людям плевать, пока ты делаешь то, чего они хотят. Им плевать, что будет с тобой потом.

В этот раз, когда я провожал её до двери, она замялась, будто не хотела уходить. Затем произнесла, словно извиняясь:

– Уже поздно. Мне попадёт дома. Мачеха уже заметила, что её поручения в городе занимают у меня слишком много времени.

Я пожал плечами. Если мне нужна компания, её составляют бутылки из буфета. Лёгкое забытьё.

* * *

Она пришла на следующий день, и на следующий. К ней было легко привыкнуть, как к кошке, прибегающей погреться на твоём крыльце. Она смотрела, как я работаю: прилаживаю каблуки, чиню сбитые подошвы, выкраиваю ткань и пришиваю пряжки. Она пела мне песни и делилась мечтами: о великолепной свадьбе, о новой жизни, где не будет шпыняющих сестёр и жестокой мачехи, где не будет вонючих половых тряпок и смозоленных ног, где ждёт только любовь и свобода.

Я ничего не говорил. Люди по природе мечтатели. Моё правило: не мешай другим обманываться.

Через день она пришла с разбитым носом. Синяк на щеке уже выцветал в жёлтый, но теперь распухше-красный вернулся на палитру лица.

– Что это? – спросил я, сосредоточенно накладывая стежки на язычок ботинка.

Она легко взмахнула рукой.

– Сестрица заметила, что у неё пропало платье.

Ах да, то, которое она «одолжила». Я искоса посмотрел на неё. Болезненно-острые скулы, жёлто-пурпурное созвездие на щеке, разбухшая свёкла на месте носа, бровь рассечена старым шрамом – мачеха ударила её кочергой. Я не спрашивал, почему она не пытается дать сдачи. Этот мир работает по своим законам. И я не спрашивал, почему приёмная семья делает это с ней. Разрушать – в людской природе, так же, как мечтать.

– Можешь мне кое-что пообещать? – спросил я, не отрываясь от работы.

– Конечно, – она даже не спросила, что, – просто согласилась. Она была готова довериться любому, кто проявит к ней хоть каплю доброты.

– Если сегодня ночью услышишь шум – не спускайся.

* * *

Тугие струи ливня колотили по земле, разжижая её в грязное месиво. Путь оказался неблизкий, но я преодолел его, насвистывая под нос незамысловатый мотивчик. Впервые за долгое время я был совершенно трезв.

В моём доме есть кладовка, где пылятся вещи, оставленные и забытые. Лютня с порванной струной, на которой я больше не играю, потому что музыкальное вдохновение покинуло меня. Потускневшая золотая брошь в виде четырёхлистного клевера, которую я больше не ношу, потому что удача покинула меня. И молоток – самый увесистый из обувных молотков, что у меня имелись. На бойке – почерневшая старая кровь. Я пообещал себе, что никогда больше не возьму его в руки. Но моё правило: иногда можно забыть о правилах.

Я пнул старую рассохшуюся дверь так, что она с грохотом слетела с петель. Подождал, пока хозяйки дома покажутся внизу: в ночнушках, с заспанными лицами. Сон с них слетел мигом, от одного взгляда на то, что возникло на пороге. В их глазах – зрелище прямиком из ночных кошмаров. Бледный дикарь со спутанной бородой и горящим взглядом. С одежды льются струи воды, в руке запятнанный смертью молоток.

Все три дрожали, побелев как полотно.

– Добрый вечер, дамы, – произнёс я галантно. И с треском впечатал молоток в окно. Стекло с пронзительным звуком разлетелось вдребезги. Младшая из сестёр взвизгнула.

А я дал волю своей ярости.

Я ломал и крушил. Извергал весь гнев, всё отчаяние, что копилось во мне последние недели. Мебель обращалась в щепки, горшки и тарелки – в глиняные осколки, зола и пепел из камина висели в воздухе густым душным маревом.

Наконец я застыл посреди комнаты, тяжело дыша и прожигая взглядом съёжившихся людишек. Во мне клокотала злоба. Я мог бы убить их. Сделать этот мир чуточку лучше, избавив его от трёх ядовитых мегер. Сделать чуточку лучше одну жизнь.

Но…

Но я не был человеком. Уничтожение не в моей природе. И убийство противно самой моей натуре.

Я опустил молоток и произнёс, тихо и отчётливо:

– Любое рукоприкладство, которое с нынешней ночи произойдёт в этом доме, будет возвращено сторицей. Вы меня поняли?

Они кивнули, их глаза – огромные