поближе к огню, побежать к Юлешу, взять его на руки, гладить, гладить по мягким волосам, приговаривая, что всё это, всё, что с ним будет впереди, – ещё не скоро, ещё не завтра…

Сердце

Трава путалась в ботинках, царапала лодыжки. Юлеш спал в коробе за плечами, и его дыхание щекотало шею. Пахло ракитами, мёдом и молоком. Осень стелился рядом; качались травы. Кивали головки лисохвоста, соцветия пижмы. Пекло солнце, но от воды шла прохлада, и звенели далеко-далеко кузнечики, и свистели на реке жабы. Высоко-высоко шумели сосны, земля была сырой, небо голубым и застывшим. Дом темнел у края деревни, северными окнами глядя в лес, восточными – на луга и реку. Светились на солнце расписные ставни.

Талвиаки старался ступать легко, чтобы не разбудить Юлеша. Нагибался за травами осторожно; собирал в коробок и в узлы. Осень принюхивался, отыскивая тимьян, чихал от мяты.

Когда травы набралась полна коробушка, Талвиаки опустился на землю. Развязал тряпицу, вынул хлеб. Дал кусок Осени. Тот, жмурясь, потянулся, лениво укусил.

Плыли облака. Трещал, трещал кузнечик. Талвиаки с удивлением услышал, как кто-то говорит его голосом тихонько:

– Хорошо…

– Хорошо, – откликнулся из короба Юлеш и засмеялся.

* * *

Пальцы у Юлеша были слабые, но ловкие: к шести годам он плёл лапти ловчей Талвиаки, уже второе лето все домовые калики прибивали пыль к лесным тропинкам им сплетёнными лаптями – золотистыми, крепкими.

Они мастерили игрушки, плели короба, и Талвиаки словно возвращался в минувшую жизнь – туда, ещё до Александры Ивановны, до Константина Иваныча. Вместе, во дворе, в тёплых сумерках, выстругивали свистелки, лепили плошки из глины, разрисовывали деревянных лошадок.

Юлеш ко всему подходил серьёзно: плошка – так чтоб потом матери пригодилась; лошадь – так чтоб как настоящая, с упряжью, с подковами серебряной краской, даром что руки изгвазданы, в ссадинах и порезах. Талвиаки смазывал ему царапины, дул на ушибы. Клал ладонь на лоб, забирая головные боли.

…Ставили петли на уток на ближнем озере; ловили колонков[10] – это Осень особенно любил. Но Юлеш заставлял отпускать и уток, и колонков. И рыбу выпускал обратно в реку.

Ягоды ложились в горсть сладкой невесомой мякотью, холодом отдавали молодые кедровые орехи. Тени летели между стволов, Осень сиял глазами:

– Шустрее-шустрее!

Бежало время.

У Талвиаки ныли ночами ноги, немели плечи. Сначала думал, от того, что долгими днями вёрсты и вёрсты наматывал по лесу с Юлешем. А потом, увидев, как пластом лежит, тяжело дыша, Осень, – дело было к полуночи, за стеклом поблёскивали звёзды, – понял: это не своя усталость их томит, а та, что они у Юлеша забирают.

– Носится как скворец, ещё бы, – проворчал Талвиаки, чувствуя, как в груди ворочается глухая нежность.

– Балда ты, полагаю, – фыркнул Осень. – Не эту усталость мы забираем. Из будущего берём.

А Талвиаки опять будто издалека услышал свой голос:

– Хорошо…

Кот буркнул:

– Ты особо не размякай. Он ведь совсем уж большой. Мой язык уже почти забыл. Скоро и твой забу…

– Не забудет, – оборвал Талвиаки.

– Забудет-забудет, – откликнулся Осень. Кряхтя, склубочился, полежал с минуту. Потом вытянул лапы, зевнул, показав острые зубы, розовый язычок. Подкатился к Талвиаки и потёрся о ногу: – Забудет. Ничего не попишешь.

* * *

Холодной похрустывающей весной Юлешу минуло шесть. Начались кошмары. Осень не отходил от него ночами, дремал вполглаза под боком. Рано утром Талвиаки убирал из постели шерсть, чтоб хозяйка не сердилась, не забирала кота. Юлеш во сне стонал и метался. Осень отощал, хоть Талвиаки и таскал ему медвежий жир из давних запасов, припрятывал от обеда в печи лакомые кусочки. Хозяева возили Юлеша по врачам – всё напрасно.

Однажды лунной ночью – комната светилась, мукóй просы́палась лунная дорожка – Юлеш заплакал во сне. Осень вздыбил шерсть, зашипел, принялся ластиться. Талвиаки спустился на шум с чердака, потирая глаза; не спалось в эту ночь, кто его знает, с чего.

– Что ему снится такое? – шепнул, устраиваясь в кровати, беря Юлеша за руку.

Юлеш вскрикнул; запястье было холодным, мокрым. Весь он был в поту.

– Будущее ему снится, – процедил Осень. – Далеко-далеко ещё. Но у меня уже сил нет…

Юлеш крепко зажмурился. Вцепился Талвиаки в пальцы.

– Может, разбудить?

– Да пытался я! – отозвался Осень отчаянно и испуганно. – Не просыпается!

– Так давай я попробую…

Талвиаки опустил ладонь Юлешу на лоб. Мяуканье «Осторожней, смотри, а то утянет!» пришлось в пустоту, а его поволокло, поволокло, как по снегу, как в мёртвую полынью на реке, как в безвременье… Полыхнуло, и по чёрному разошлось алое пламя, заплясало, обжигая глаза. Талвиаки, щурясь, различил, что стоит на горе, а там, внизу, бушует огонь, и горит лес, и листва скручивается в чёрные перья, оседает пеплом, и грохочут, грохочут пушки…

Кто-то вскрикнул, Талвиаки рывком обернулся и увидел крохотную фигуру в огненном хороводе. Узнал хохолок на затылке, бросился вперёд… Схватил, прижал к себе, укрывая рубахой от тьмы, от огня, от будущего.

А потом снова оказался в доме, в кровати; сидел, дрожа, обнимая Юлеша.

– Это… что?..

Юлеш закрывал лицо ладонями и плакал.

* * *

День – весь в заботах, вечер – в долгих прогулках, в дальних странах за околицей, в снегах, в тихом лесу. Тикали ходики, хозяйка пекла яблочные пироги, хозяин заскакивал домой пообедать да убегал к больным. Талвиаки расчёсывал блестящую шерсть Осени, расчёсывал кудри Юлеша, глядел, как летят по двору светляки, бабочки, снег, пепел… Ночами вместе с Осенью следил за Юлешевыми снами, успокаивал, как мог.

И не видел, опять не видел, как сгущаются тучи.

Однажды заглянул к Юлешу в сон. Высмотрел, как молчаливый старец срезает в огороде капусту. Далеко-далеко было видно с горы, что́ там, по сторонам. А по сторонам пылали пожары и грохотали пушки. Старец глядел и молчал, по морщинам катились слёзы.

Этот сон повторялся снова и снова. Осень объяснил однажды, вылизываясь:

– Слово он узнáет. Такое, что всё-всё хорошо станет, если его сказать. Но сказать не сможет.

Старец всё стоял перед глазами – нагибался, срезáл капусту острым ножом. Выпрямлялся и глядел вдаль, сомкнув губы. Талвиаки смотрел на старца, и тоже хотелось плакать.

* * *

– Он растёт, – говорила во сне Александра Ивановна, улыбаясь Талвиаки. – И простор у него на душе растёт. Сострадание и любовь. К животным, к природе… К тихим дождям, к полям, к небу над лесами. Вот такие вот вещи делают широким сердце. – Она пальцем касалась его груди, кармана на рубахе. – Как у тебя, Альва.

* * *

А потом Юлешу пришла пора идти