Золото. Золото всегда меня очаровывало, но в этот раз чары слегка кислили мыслью о том, на что этой нищенке пришлось пойти, чтобы разжиться этой монеткой. Перерезала кому-то горло в подворотне? Переспала с каким-нибудь герцогом? Это вероятнее – несмотря на свою худосочность, личико у неё было ничего. Но я не хотел об этом думать. Да и зачем? Моё правило: за ваше золото – любой каприз.

– Сделаю в лучшем виде.

Забрав у неё монетку, я принялся снимать мерки. У неё были очень миниатюрные ступни, но все в мозолях, с потрескавшимися ногтями, да ещё и грязные. Благо я не брезгливый – сколько раз уже валялся мордой в помоях после очередной попойки.

– Цвет? – спросил я, когда с этим было покончено.

– Морской волны.

Я вскинул брови.

– Интересный выбор.

Она мечтательно улыбнулась.

– Мой отец ушёл в море и не вернулся. Я помню, как провожала его в порту. Этот цвет всегда напоминает мне о нём.

Я икнул. Люди и их вечные драмы. Чего только я уже не наслушался от собутыльников.

– Очень грустно, – я поднялся с колен. – А ты умеешь задать тон беседе.

Она даже не смутилась. Влезла в свои разваливающиеся башмаки, как ни в чём не бывало. Может быть, не поняла сарказма – что с неё взять?

– Ещё какие-нибудь пожелания?

Она покачала головой.

– Просто сделайте самые красивые туфли, какие сможете. – Я разглядывал её тонкую шею, игнорируя попытки встретиться со мной взглядом. – Пожалуйста.

– Заходи накануне бала, – и я указал ей на дверь. Она ещё раз посмотрела на меня и серой мышкой юркнула в дождливую ночь.

Оставшись один, я облегчённо выдохнул. Что-то в ней меня цепляло – в плохом смысле. Когда она уходила, я почти посмотрел ей в глаза. Но теперь – всё. Я снова один, в тепле, и под подушкой в спальне у меня припрятана бутылка скотча. Главная проблема моего организма: я слишком быстро трезвею. Алкогольные пары уже почти выветрились из моей головы, но ничего, несколько больших глотков исправят дело. Моё правило: можешь пить – пей.

* * *

Она заявилась ко мне на следующий же день, пока я работал, – проверить, как идут дела. Проверить! Как будто я какой-то нерадивый подмастерье, за которым нужен глаз да глаз.

В ответ я прорычал что-то невнятное, но яростное – это был просто набор звуков, потому что ради неё я даже слова подбирать не хотел. Но её мой гнев не испугал, она только смущённо потупилась. При блёклом свете дня я увидел, что у неё на щеке расцвёл здоровенный синяк, похожий на пятно от вина на скатерти: вишнёвый посередине, тускло-бордовый по краям.

– Отличное украшение перед балом, – съязвил я. – Где тебя угораздило?

Она коснулась пальцами щеки и чуть поморщилась от боли. Я испытал странную смесь злорадства и сочувствия. Не то чтобы мне вообще было до этого дело…

– Моя мачеха решила, что я украла её деньги, – объяснила она буднично.

Я на миг оторвался от пришивания металлической пряжки на сапог и поглядел на неё.

– А ты украла?

– Да, – всё так же просто ответила она.

Золотая монетка уже давно лежала вместе с другими моими сбережениями. Что ж, её мачеху не за что винить. Я бы тоже отметелил любого, рискнувшего покуситься на мои сокровища. Моё правило: лучше быть жадным, чем бедным.

И всё-таки, приложили её от души. Если приглядеться, можно было заметить и следы других, более старых побоев: кровоподтёки на руках, ссадину на лбу, полускрытую жидкими светло-русыми волосами.

– И что тебе так горит попасть на этот бал? – я покачал головой и вернулся к работе.

– О, – она просияла. – Принц полюбит меня с первого взгляда, и я выйду за него замуж.

Я фыркнул. Святая наивность. Впрочем, с Его Высочества Остолопа и не такое станется.

– И ты правда в это веришь? В любовь с первого взгляда?

– Так мой отец женился на моей матери. И пока та была жива, они жили душа в душу, – она немного подумала. – Потом он точно так же женился на моей мачехе, и это был худший выбор в его жизни, но я готова на этот риск. Я верю в свою удачу.

Верить в удачу – роскошь, доступная не всем. Моё правило: не верь в то, что может от тебя отвернуться.

Я отложил сапог и поднялся из-за стола.

– А я верю в кружку доброго красного эля в разгар тяжёлого рабочего дня.

Затылком чувствуя её пристальный взгляд, я накинул на плечи тёмно-зелёный китель. Снаружи опять пасмурно, если буду возвращаться домой в дождь, то в одном жилете с рубашкой продрогну до смерти.

– Но как же ваша работа? – удивилась она. – Ваши клиенты? Мои туфли?

– А как же твоя работа? – огрызнулся я, нахлобучивая на голову цилиндр. – Дома нечем заняться? Что скажет твоя мачеха, если узнает, что ты бездельничаешь средь бела дня?

– Ничего не скажет, – снова эта простая, всепринимающая улыбка. – Просто изобьёт меня до полусмерти.

– И поделом, – буркнул я, распахивая дверь. В лицо ударила влажная прохлада.

– Есть в жизни вещи похуже побоев, – она спустилась с крыльца следом за мной.

– Например?

– Например, навсегда остаться запертой в своём кошмаре.

Я обернулся. Да что она знает о кошмарах? Но чтобы понять – пришлось бы заглянуть ей в глаза. Моё правило: не лезть в дела людей.

– До встречи, – бросил я сухо и зашлёпал по лужам в сторону ближайшей таверны.

* * *

Она объявилась и на следующий день, когда я лежал лицом в стол, сжимая в руке початую бутылку виски. Я знал, что представляю собой жалкое зрелище. Ночью спал плохо, так что под глазами набухли фиолетовые круги. Лицо опухло, нос покраснел, волосы и борода во все стороны торчали рыжими клоками, одежда провоняла потом и была в жутком беспорядке. Обычно мне давали тридцать, но сейчас я выглядел разваливающимся старцем. У меня бывали особенно плохие дни – в такие дни я вывешивал на дверь табличку «ЗАКРЫТО». Вот как сегодня.

И тем не менее.

Я знал, что это она, даже не поднимая головы, – по одной лёгкой поступи её маленьких ног.

– Вон отсюда, – пробормотал я.

Всю ночь меня преследовали кошмары: зловещие силуэты в лунном свете, тень – искажённое непропорциональное отражение: злобный маленький карлик, в одночасье утративший всё человеческое по человеческой прихоти. Кровь на моих сапогах. Мертвенно-бледное лицо с посиневшими губами; проломленное темя.

Моё горло сжалось.

– Вон отсюда! – повторил я громче.

Но она не ушла. Она села на край стола и медленно, почти