глазами. Мальчик был тяжёлый, тёплый, пах молоком и высушенным во дворе бельём – хрустящим, свежим.

Что с ним делать, Талвиаки совершенно не знал. Кот подсказал шёпотом:

– Обратно в кровать положи. И стенку поднять надо, полагаю!

Талвиаки опустил мальчика в кроватку; чуть разжалось под рёбрами и опять стиснуло. Мальчик улыбнулся. Кот вспрыгнул в кровать, улёгся рядом. А Талвиаки вдруг скрутила такая тоска, что он без сил осел на пол. Провёл пальцами по кроватке, потеребил край подушки. Осторожно коснулся тёмных волос на лбу у мальчика. Тот по-прежнему улыбался, но глядел серьёзно, невесело. Кот мурчал, лежал расслабленно, но Талвиаки почему-то думалось, что, если понадобится – тут же взовьётся пружиной.

– Юлеш, Юлеш, – мурчал кот, и мальчик вздыхал, но не плакал больше, смотрел то на Талвиаки, то на кота.

Талвиаки хотел приласкать ребёнка, но заметил свои обломанные ногти, ладони с въевшейся сажей.

– Ничего, ничего, – шепнул кот. Талвиаки обтёр руку о рубаху, погладил мальчика по голове. И ощутил вдруг, что дышит.

Мяукал кот, гудели поезда. Хлопнула калитка, и через двор пробежала женщина в пальто, застёгнутом не на те пуговицы. Затрещали ступени, замок, дверь, запели половицы; за миг до того, как женщина влетела в комнату, Талвиаки нырнул за кровать. Кот зыркнул на него и побежал женщине навстречу. Потёрся о ноги.

– Спасибо, что охранял, Осенёк, – торопливо сказала женщина, подхватывая ребёнка. – И мышь я видела у порога. Спасибо, что ловишь… Скоро ужинать будем. Юлик, Юлик мой, как ты тут?

Талвиаки, затаившись, глядел, как она переодевает мальчика, как толчёт в ложке таблетку, размешивает в сладкой воде, даёт ребёнку, что-то напевая тихонько. Слов её было не разобрать, но это напомнило Талвиаки мамкины заговоры. Женщина сбросила косынку, и оказалось, что она совсем ещё молодая, тёмненькая, как и Юлеш.

Спрятав платок в шкаф, женщина взяла ребёнка и вышла из комнаты. Кот проводил её до дверей, вернулся к кровати.

– Вылезай.

– Как ты так на человечьем языке говоришь?

– С чего бы это? – спросил кот.

– Тебя ребёнок понимает.

– Так он перестанет, – фыркнул кот. – Подрастёт-подрастёт и перестанет.

– А я тебя почему понимаю?

– Ты домовой. Ты в этом доме любого поймёшь.

– Только вот меня – не любой, – с желчью сказал Талвиаки. Из кухни снова донёсся плач Юлеша, воркование хозяйки. – Почему он плачет постоянно?

– Он старцем станет, – ответил кот. – Миротворцем. Большим учёным. Много кому поможет. Но самому ему так трудно будет, полагаю… А во сне он каждую ночь видит, что будет, если не станет. Если бросит людей. Тяжело. – Кот притушил на миг свои глаза-фонари. Неразборчиво добавил: – Но это потом-потом. А пока он плачет. А я успокаиваю.

– Откуда он такой?

– В руке Господа власть над землёю, и человека потребного Он вовремя воздвигнет на ней[9], – нараспев протянул кот. – Вот Юлеш, – кивнул на кроватку, – полагаю, таков. Родители его пока не знают, и хорошо. Пусть подольше не знают. Им тоже тяжело будет.

* * *

Талвиаки по-прежнему не показывался хозяевам на глаза, но сам начал к ним присматриваться; ночами спускался к Юлешу, проверял, как он там, в кроватке. Тот плакал, но, когда подходил Талвиаки, затихал. А когда Талвиаки гладил его по голове, брал на руки – у самого становилось внутри спокойней, тише. В завываниях ветра, в тишине веток, которые рождали листья, чудились мамкины сказки, слова Александры Ивановны:

– Помоги ему, Альва. Он ведь совсем ещё маленький, не знает, что делать. Ему столько сил надо будет…

Талвиаки качал Юлеша, подходил с ним к окну. Глядели сквозь ветки на луну, на далёкие посвистывающие составы.

– Ходит ветер за рекой, между брёвен угольки. Ветру я скажу: не вой, спит в светёлке Юлеш мой, не шуми из-за реки…

Иногда на подоконник вспрыгивал кот. Звёзды и дворовый фонарь отражались в его глазах-углях.

– Лучше, чем у матери, у тебя затихает, – промурчал как-то. Талвиаки подумал, что и под котовье мурчание Юлеш тоже засыпает быстро, мирно.

Спросил шёпотом:

– Почему? Он ведь и к тебе тянется.

– Мы с тобой – межмирные существа, – жмурясь, ответил кот. – Между людьми и нелюдьми. Вот он нас и слышит пока. Чувствует, что мы близко к тому, каким он будет. Вот и тянется. Только мы и можем ему помочь. А без нас он не вытянет. Даже тому, кто потом всех вытянет, нужен кто-то, кто вытянет его, полагаю.

Талвиаки прижимал Юлеша к себе, слышал, как колотится сердце. Кот махал хвостом, будто стрелка метронома ходила туда-сюда.

– Я домовой. Моё дело – дом. С чего мне дитю помогать?

– Можешь не помогать, полагаю, – ответил кот. Зыркнул так, что будто бороду опалил. – Другие придут. Такие, – кивнул на Юлеша, – как он, без подмоги не остаются. Они всем нужны.

Талвиаки подумал про себя, что, может, оно и правильно. Но приглядывал он за Юлешем не потому, что в каком-то там будущем кем-то должен был стать этот мальчик. А потому, что у самого делалось тише на душе, ветер переставал выть, рану затягивало. Реже, реже вспоминались хозяева; а ведь прежде ни ночи не мог уснуть. А теперь, вместе с Юлешем, засыпал порой, привалившись к его кровати.

Осень

– Осе-нёк, – говорил Юлеш, показывая на кота.

– Тали-ваки, – говорил, показывая на домового.

– Тал-ви-аки, – поправлял домовой. Кот смеялся.

Пока Юлеш был мал, кот ходил за ним по всему дому; если Юлеша брали на улицу родители – мягко, не отставая, бежал за ними. Талвиаки дом и домовых оставлять не мог, поэтому виделся с Юлешем ночами, когда затихали домовые, когда успокаивался дом, засыпали хозяева. Весна поворачивала на лето, лето медленно раскатывалось на осень, осень поглядывала с опаской в тёмную пуховую зиму.

Когда Юлеш подрос, кот принялся подталкивать Талвиаки:

– Покажись уже хозяину. Скажи: хочешь отлучиться из дома на часок. Сходим с Юлешем погулять, такое место тебе покажу – ух, полагаю!

Талвиаки ворчал что-то уязвлённо – это какое ещё место ему пришлый кот покажет? Он тут с младых ногтей обитает, чего он тут не видал! А потом сообразил: да ничего и не видал дальше двора, дальше реки и опушки.

Юлеш уже лопотал вовсю, возился на полу с пищалками и трещотками. Талвиаки смастерил ему деревянную свистульку, куколку из тряпиц.

– Ну всё, теперь точно придётся показаться хозяину. Или хозяйке. А то не поймут, откуда игрушки взялись, встревожатся, полагаю, – муркнул кот. – Покажись хозяйке. Очень хорошая женщина.

– Хозяину, – отрезал Талвиаки. Но показался всё же хозяйке. Случайно. Не успел ночью спрятаться; она вошла неслышно, проскользнула не хуже кота, а он и не