запаренными травами: ромашкой, таволгой. Чёрной смородины бы хорошо от озноба…

В баню домовиху внесла уже Александра Ивановна. Руки у неё были заняты, она только чмокнула Талвиаки в макушку, быстро ласково посмотрела, ни о чём не спрашивая.

Сняло, как рукой, усталость, силы вернулись – а сколько потратил-то, чтоб баню затопить поскорее, чтоб домовиху до дома дотащить. И все чёрные мысли о том, кто домовиху до такого довёл, ушли. Тишина осталась внутри и свет. Талвиаки тихонько вышел, сел на лавку в предбаннике. Разглядывал травяные венки, рассеянно улыбался…

А потом закрутился привычный день, и он почти позабыл домовиху. Скот, калики[4] – тому сапоги достань, этому за таблетками сбегай, – оберег для Александры Ивановны от дурного глаза… Круг возле дома, опять же, кто, кроме домового, проверит? Неглубокий ровчик, узенький, с пол-ладони, но, во-первых, дом-то огромный, а во-вторых – внутри сначала куделя[5], потом рябина с листьями, потом мох, угли, брусника, сверху дёрн, потом снег. Всё с толком, всё нашёптанное. Одному, чай, нелегко за такой защитой ухаживать – пока строил, едва не надорвался, Константин Иваныч еле вы́ходил. Но, с другой стороны, как таких хозяев без защиты оставить? Во-первых, сами надорвутся запросто, если не подсобить. Во-вторых, а если кто тёмный пожалует? Впустят ведь, добрые души, и не заметят. А потом пиши пропало.

В общем, пока проверил, что заговор не истлел, что стена не пала, – подвыдохся. Сидел потом с сушками на крыльце, глядел на чужие дома, на окна, на увалы, на далёкий снег. Потом вымел клеть, помог Константину Иванычу затопить большую печь. Перебрал травы, с соседским Доброй сбегал за закваской к Ковшику на другой конец посёлка. Поставил горшок на воронец[6] и принялся скрести пол у себя в каморке. Скрёб, мурлыкая «Колыбельку»:

– Ходит ветер у реки, между брёвен угольки.

Перетряс в чулане кужонки[7] с мукой, крупой, мёдом.

– Каждый радостный часок сохраню в твой туесок. Растоплю звездой очаг, сяду люлечку качать…

Натолок кирпичной крошки – оттирать кастрюли. На веранде, где калики собирались, поставил самовар: солнце пошло на закат, мороз крепчал – как пить дать, вот-вот кого принесёт.

– Ходит ветер за рекой, между брёвен угольки…

Проветрил одеяла. Взбил подушки. Дошёл до строк:

– Ветру я скажу: не вой, спит в светёлке домовой, не шуми из-за реки… – и вспомнил. Внутри защемило: как она там? Жива хоть? И как так забыл-то, вот голова окаянная… Бросил скребок и побежал к Константину Иванычу.

…Домовиха отогрелась, наелась сырников со сметаной. Глянула на Талвиаки испуганно-благодарно, прижалась к Александре Ивановне и тут же задремала.

– Не расспрашивай её, – тихонько попросила хозяйка. Талвиаки кивнул, погасил лампу. Домовиха раскинула во сне руки, мутный свет из окна лежал на её лице. Шевелились голые ветки, и лёд под окном рассеивал солнце.

– Откуда хоть такая? – рассматривая домовиху, спросил Талвиаки.

Одета она была в ситцевую кофту, которую Александра Ивановна носила летом. Хозяйка смахнула с лица домовихи короткие пряди, принялась осторожно покачивать её, баюкая. Талвиаки залюбовался, как лучи поблёскивают в перстне Александры Ивановны. Длинные, тонкие были у неё пальцы, как у барышни. С виду такие хрупкие, а попробуй сыщи сильней.

– Из Гребёнок.

– Далеко шла…

– Плохо с ней обращались, – помолчав, сказала Александра Ивановна. – Хозяин руку поднимал. Она давно убежать хотела, только дом жалела и хозяйку. А ночью хозяин… – Александра Ивановна умолкла. Посмотрела на Талвиаки. Строго, грустно повторила: – Не расспрашивай её. – Опустила домовиху на диван, накрыла пледом. – Пусть спит. Пойдём.

Обняла Талвиаки за плечи, повлекла за собой.

– Пойдём обедать.

Хозяева

Константин Иваныч резал свежий хлеб. Хлеб крошился, скрипел под ножом. Александра Ивановна выставила на стол чугунок с борщом, разлила в три тарелки. Талвиаки – полон рот слюны – взял второй нож, принялся кромсать чеснок, натирать им ломти.

– Осторожней, – попросила Александра Ивановна. Переложила ломти с доски в тарелку. Пахло так, что живот подводило; Талвиаки не выдержал: едва закончил с чесноком – запустил ложку в алую гущу. Принялись за борщ и хозяева.

– Сашенька, передай соль.

– Сметану не достанешь? Совсем забыла.

– Ишь какой чеснок кусачий!

– Добавки?

– Ох, Саня, вкусно-то как, – откинувшись на спинку, пробормотал наконец Константин Иваныч. Талвиаки всё скрёб ложкой по дну, но второй раз просить добавить стыдился. Нечего объедать хозяев, и без того с собой обедать зовут – какой ещё домовой за столом с хозяевами сидит? Поначалу дичился, кусок в горло не лез. А потом так привык, что сам первым бежал за стол. Рядом с людьми, с хозяевами посидеть, послушать умные разговоры – бывало, за обедом книги обсуждали, новости, ученье дочки – та жила далеко в городе, взрослая почти. Талвиаки её никогда не видел, но представлял низенькой, похожей на Александру Ивановну – с такими же тёмными, чуть вьющимися волосами, с тёмными глазами, блестящими, как галька в реке в жаркий день летом.

Да, это тебе не в каморке щи лаптем хлебать, котам сопли утирать. Хозяин за стол, бывает, газету принесёт, бывает, бумажки свои – обсуждают с Александрой Ивановной, как лучше объяснить бомжам да каликам про нормальную жизнь. Ложки, опять же, начищенные, стальные. Вилки, чашки без сколов. Скатерть на выскобленном столе. Ваза. Летом – ромашки или фиалки с луга за домом. Зимой – сухоцветы…

За окном громыхнуло: кололи лёд, рыбачили, тащили на возах мимо дома рыбу. Прогудел поезд. Где-то стукнула калитка и заскрипели полозья. Тысячу раз привычные звуки, и так покойно, так сладко… А у Талвиаки хлеб застрял в горле; подумалось вдруг: а ведь кончится. Кончится когда-то. Вчера был обед, солянка, тихие разговоры. Сегодня борщ. Завтра будем борщ доедать, говорить про зимних рыбаков и домовиху из Гребёнок. И послезавтра будет чечевичный, и на той неделе – грибной. А потом? А если вперёд глянуть не на месяц, не на год, а дальше?

Талвиаки сжался. Слёзы прозрачными шариками покатились в пустую тарелку, путаясь в бороде.

– Ты чего? – удивился Константин Иваныч.

– Из-за домовихи? – шепнула, наклонившись, Александра Ивановна.

Стыдно было сказать, что испугался без них остаться. Кивнул.

– К хозяину своему она не вернётся. Я в Гребёнки завтра сам к нему загляну, – сказал Константин Иваныч, поднимаясь. – А ты – молодец, что привёл. Встретишь ещё кого – дом открыт. Меня не жди, Сашу не спрашивай: сам знаешь, как с гостями быть.

Талвиаки опять кивнул, собирая слёзы из бороды. На мгновение прижался к руке Александры Ивановны.

– Чугунок давайте. Почищу. Кирпича как раз наколол.

Покопался за пазухой, вытащил чистую тряпицу, в которую завернул