Чтобы разрядить обстановку, я выдохнула:

— А у меня… на внутренней части бедра есть красное родимое пятно. — И, видя их взгляды, поспешила добавить: — Тогда на речке я купальник не забыла. Просто не взяла, потому что всегда его стеснялась.

Ника тут же всплеснула руками:

— Покажи!

Я отнекивалась, пока она не стала тянуть меня за штанину. В конце концов, я сама задрала её почти до паха, обнажив кожу с алыми вкраплениями — будто кто-то кистью брызнул краской. И тут же осознала, как это выглядит; жар ударил в лицо.

Та лёгкость, что появилась в Артёме за последние дни, в один миг испарилась. Он застыл. Его взгляд прилип к пятну, в глазах мелькнуло нечто — не смущение, а скорее острое узнавание, даже тревога. Затем он резко отвернулся к окну, но было поздно — я уже заметила, как напряглись его плечи.

Артём снова ушёл в себя, пока мы с Никой, стараясь не замечать его отстранённости, обсуждали, у кого какие ещё есть родинки и есть ли в них что-то мистическое.

* * *

Когда за окном небо залилось алым, мы, собирая с пола чашки, договорились завтра дойти до реки самой дальней тропой — обойти наконец все красивые места, где ещё не бывали.

— Я расскажу вам про Красное озеро, — Ника хитро прищуривается. — Но только когда придём. Чтобы прочувствовать его всей кожей.

— Меня ты вряд ли удивишь, — отвечает Артём.

— А вот Саша-то наверняка ничего о нём не знает! Так что никаких спойлеров!

Я смеюсь, ставлю чашки в раковину и провожаю друзей к двери. Пока они надевают обувь, я смотрю в зеркало, вспоминая, как оно вытянуло из меня тьму. Теперь в нём лишь моё привычное отражение, и от этого на душе спокойнее.

— А вы что чувствуете, когда в него смотритесь?

Ника пожимает плечами:

— Мне оно кажется просто старым и потускневшим. А ты? — поворачивается к Артёму.

Тот молчит, и по его позе видно, как ему неловко.

— В первый раз, когда посмотрел, увидел не себя, а отца. Больше не смотрю, — говорит он, опустив голову. Мы с Никой переглядываемся.

— Возможно, зеркало видит не только то, что внутри человека, но и что-то ещё? — озвучиваю свою догадку, обращаясь скорее к воздуху, чем к ним.

Мрачные мысли прерывает скрип калитки. Это вернулась бабушка — а значит, настало время «интервью». О чём мне тут же напоминает Ника:

— Не забудь блокнот с вопросами, — шепчет она, и в этот момент дверь распахивается. — И будь паинькой, — добавляет ещё тише, чтобы бабушка не услышала. Я улыбаюсь.

— Ну что? Друзья да травы помогают, а? — смеётся бабушка, вешая ветровку на крючок и прощаясь с Артёмом и Никой. Я тоже машу им.

Бабушка ставит греться воду для очередного отвара и предлагает мне чаю, но я отказываюсь: во мне сегодня и так больше чая, чем крови.

— Бабуль, у меня к тебе столько вопросов накопилось, — говорю я, перемыв всю посуду и садясь с ней за стол.

— Ну спрашивай. Коль накопилось, значит, надо отвечать, — улыбается она, позвякивая ложкой в чашке. А я достаю из-под полотенца на столе блокнот с вопросами.

— Ух ты как! Подготовилась? — смеётся бабушка.

Я киваю и читаю первый вопрос, снова представляя, что беру интервью.

— Итак, бабуль, — начинаю я, готовясь задать самый главный вопрос, — ты знаешь ведьму по имени Анна?

Бабушка поднимает взгляд к потолку, будто перебирая в памяти всех Анн, что жили в деревне.

— Если ты имеешь в виду ведьму, которой принадлежала кукла-помощница, то её я знаю по рассказам. Давно она жила, да только это не просто ведьма была… — Она слегка наклоняется, словно собирается поведать главный деревенский секрет, а я, как всегда, покрываюсь мурашками, ведь никто не умеет рассказывать истории так, как она. — Анна — дочка Еремея. Да-да, того самого, — кивает она, видя, как у меня расширяются глаза.

Прислужница древнейшей ведьмы деревни побывала у меня в руках, а я её закопала в пепле?

— Мне кажется, Шурочка, духи наших земель тебя ночью подняли, чтобы ты вернула куклу самой хозяйке. А может, это Анна вытянула тебя из постели, чтобы воссоединиться с Дарой. Ты ведь больше не чувствуешь её?

Я мотаю головой.

— И я не чувствую, — отвечает бабушка. — Хотя нечистью запахло сразу, как ты домой её принесла. Я просто не сразу поняла, что это она.

Мне становится неловко от того, что она всё знала. А я вела себя так, словно всё в порядке: «Нет, бабуля, всё хорошо. Я не притаскивала в твой святой дом осквернённую тьмой вещь, когда ты защищаешь себя и людей от всего нечистого». Тьфу! Глупая.

— Подожди, если Анна — дочь Еремея, значит, она жила с Гривой?

Бабушка кивает.

— А эта Анна служила Сварогу?

Снова кивает.

Вопросы идут не по плану, но я не могу остановиться:

— А если я не чувствую такую же связь с Матерью-Землёй, как ты… Может, у меня связь с кем-то другим?

Бабушка впервые за вечер становится серьёзной.

— А что ты сама думаешь? Почему задаёшь такой вопрос?

Я размышляю, рассказать ли ей, что не чувствовала себя собой в момент пожара. И что, возможно, это я его и устроила?

— Мне кажется… меня больше тянет к огню, — наконец отвечаю я.

Бабушка понимающе кивает, погружаясь в свои мысли.

— Это странно? Ведь в нашей семье все служили Земле…

— Не странно. Ведьмы черпают силы оттуда, где им по духу ближе. Мне всегда казалось, что ты более порывистая в отличие от наших ведьм, чьи энергии медленные, спокойные, фундаментальные, как и сама Земля. А Сварог… он уничтожает быстро, и так же быстро может сотворить магию — например, помочь сильной ведьме создать Прислужника. Игрушка-то деревянная, а в огне рождена, и только огнём можно её уничтожить.

Я думаю о Даре. Осталась ли она под слоем пепла? Или Сварог забрал её? А может, это сделала Анна…

— Бабуль, а ты хоть раз видела духов Огня или Земли?

Она хмурится, словно я задала глупый вопрос, но мне он таковым не кажется, так что я даже не смущаюсь.

— Духов-то многие видали, а если ты имеешь в виду самого Сварога — нет, конечно. Это высшие силы, их нельзя увидеть, только почувствовать.

— А как? Почувствовать…

— В мелочах, Шурочка. В звуке ветра можно Стрибога услышать, если попросить его о чём-то. Мать-Земля отвечает нам плодородием или внезапно залетевшей в окно птицей, что будит хозяев и спасает от пожара. А вот Огонь… бывает, и